Страница 66 из 93
Первой мне бросилась в глаза большая жестянка со словом «Бакалея», возможно, потому, что я с утра мечтала до неё добраться. Под названием были нарисованы непонятные синие конусы и связки баранок.
Няня тронула меня за рукав.
— Вы собирались заехать сюда, Катерина Павловна.
— Непременно заедем, но на обратном пути, — ответила я.
Или завтра с утра. Куда я сейчас с этим карлуком? Сначала дом посмотрю. Для моих экспериментов нужно место, причём такое, куда никто не сунет любопытный нос.
Сегодня я начать в любом случае не смогу — нужно хотя бы к концу обеда успеть. Дядя наверняка уже получил бумагу Шубина, и встречу с Корсаковым пропускать нельзя ни в коем случае. Всё и выясним оперативно. Если Корсаков подтвердит положения договора, то и дядя колебаться не станет. У моего родственника шишка чинопочитания хорошо развита. Так что Шубин, как и хотел, ответ получит не от безмозглой девицы, а от дворянина, и ответ этот будет со всеми юридическими обоснованиями.
Я мстительно улыбнулась. Тут же себя одёрнула. Что-то я рано радоваться начала. Ишь, какая самоуверенная. Сначала результата надо добиться.
Но совсем погасить боевой задор не получилось. Ну а что? Солнце светит ярко, весна скоро. Отсюда и настроение.
Следом моё внимание привлекла «Мясная лавка Крюкова». Она располагалась на той же стороне улицы, что и «Бакалея», в следующем доме. Помимо названия, выписанного благородными тёмно-вишнёвыми буквами, на вывеске красовалась розовая коровья туша. Как удачно: всё нужное в одном месте. Если карлук не подойдёт, придётся холодец варить. Значит, кости тоже понадобятся.
Я задумалась. Пожалуй, стоит оба варианта пробовать параллельно. Способ с рыбьим клеем кажется таким простым и удобным, что интуиция прямо-таки орёт дурным голосом: «Закатай губу, Катюша!» Не всегда самая короткая дорога приводит куда нужно.
Очередная вывеска представляла собой громадный чёрный сапог. Без слов. Но тут надпись и не требовалась. И так всё ясно.
В окне лавки напротив сапога частоколом стояли свечи разных размеров — тоже понятно, чем тут торгуют.
А вот на следующей вывеске мой взгляд залип. Араб в белом халате и чалме, с длинной трубкой на фоне зелёной пальмы меня потряс. Обалдеть! Краски яркие. Сразу захотелось на море. Вот только морем тут и не пахло. Надпись гласила: «Табакъ и трубки».
Дома расступились, открывая вид на широкий простор. Ветер в лицо и отразившийся от бесконечного снежного покрывала солнечный свет заставили в первое мгновение зажмуриться. Я вдохнула как можно глубже, и всё равно показалось мало. Ещё вдох и ещё — до приятного головокружения.
Скованная льдом, Волга была великолепна и занимала всё пространство, куда дотягивался мой взгляд. Вправо и влево река уходила за горизонт, а противоположный берег едва угадывался серой полосой леса. В голове торжественно пропело голосом Любови Орловой: «Широка-а-а, глубока-а-а…» Вслух я, разумеется, эту строчку не выдала, опасаясь за нервы лошади. Ещё понесёт, не дай бог.
Но вот восторг прямо-таки забурлил внутри, требуя выхода.
Я должна! Мне просто необходимо отснять пейзажи с матушкой-Волгой!
Сейчас я ощущала себя едва ли не миссионеркой, в смысле попаданкой с миссией сделать первые видовые фотографии Волги.
Сани повернули на улицу, ведущую вдоль берега. Я продолжала жадно разглядывать пейзаж, мысленно выбирая вид. Одинокая берёзка на косогоре, часовня вдали.
Далеко внизу, на льду, темнели проруби и фигуры рыбаков. Куда ж без них?
Мужик с удочкой — это вечное, от столетия не зависит.
Разница только в том, что в этом времени люди себе пропитание таким образом добывали. Это в двадцать первом веке зимняя рыбалка превратилась в хобби.
До рыбаков я ещё доберусь. В голове возник образ: мужик с удочкой в тулупе, морщинистое усталое лицо, брови, посеребрённые инеем, а за ним белая бесконечность.
Ух! И развернусь же я на такой натуре.
Я фыркнула. Ага! Вот прямо сейчас… с мокрым коллодием.
Няня коснулась моей руки, привлекая внимание.
— Большая Сергиева, — проинформировала она негромко. — Здесь до самой Московской очень видные дома. Ваш попроще, за перекрёстком, но тоже хорош. Крепкий дом ваш… Павел Александрович отстроил.
Я отметила, что Марфе Григорьевне всё ещё сложно было называть его моим отцом.
Я повернула голову, с трудом оторвав взгляд от магического, затягивающего простора.
Дома на Большой Сергиевой стояли только с одной стороны улицы, и это было хорошо: ничто не загораживало вид на Волгу.
И сами дома — права Марфа — действительно были видными. Местная Рублёвка? Вроде те же два этажа, как во всём городе, но смотрелись иначе. Простым словом «дом» уже и язык не поворачивался их назвать — особняки. Тут можно увидеть и колонны вокруг крыльца с навесом над ними, и надстройки над вторым этажом размером в одну комнату — в голове всплыло слово «мезонин».
Оттуда вид на Волгу должен быть фантастическим.
Были дома и с застеклёнными башенками, сейчас пустыми и, скорее всего, неотапливаемыми. Но зато в летнее время там, наверное, удобно чаи распивать.
С левой стороны высокий берег обрывался вниз, к набережной. Мы проехали мимо нескольких ведущих вниз широких лестниц, облагороженных каменными вазонами, в которых летом наверняка выращивали цветы.
Сама набережная тоже была благоустроенной — широкая, с чугунными перилами, отделявшими от обрывистого берега, со смотровыми площадками над рекой. По ней, пользуясь хорошей погодой, прогуливались нарядно одетые люди — в основном дамы.
Как, наверное, здорово тут жить: каждое утро просыпаться и видеть из окна такой простор. А по набережной хорошо бы пробежки устраивать.
Я сдержала смешок, стоило представить себя в лосинах и футболке лавирующую между затянутыми в корсеты дамами. Два шага по набережной, все последующие — по территории местной психушки.
Уже в следующее мгновение смеяться мне расхотелось. И как женщины в это время поддерживают нормальный физический уровень? Похоже, никак. Потому и стареют быстро, и таз, скованный условностями, типа малой подвижности едва ли позволяет им рожать нормально.
Ой, мамочки! А если меня тут замуж занесёт? Мне на кого рассчитывать? На Григория Ивановича с его кровопусканиями?
Круговорот мыслей в голове застопорился. Я тупо смотрела прямо перед собой на ещё одну проблему, куда более важную, чем «изобретение» сухого желатина.
Жизнь — она, знаете ли, дороже денег.