Страница 14 из 93
В уме я считала неплохо. Чистая прибыль за позапрошлый год получалась триста двадцать рублей. Прибыль — ёшкин кот — а не долги! И если сейчас фотоателье не пустует, то куда в таком случае уходят деньги? На меня? А раньше не уходили при отце?
Я перевернула страницу. В прошлом году записи обрывались в конце марта, и там уже была уплачена аренда, девяносто — зарплата фотографа за три месяца — стало быть её немного подняли — и около пятидесяти ушло на химикаты, ещё и тридцать рублей оставалось. Почерк изменился, стал крупнее и менее аккуратный. Скорее всего, после смерти отца книгу заполнял Мюллер. Он приходил сюда, или Варвара Петровна к нему ездила, неизвестно. До конца года было заработано ещё шестьсот восемьдесят, минус зарплата фотографа, минус реактивы… Я прикинула в уме. Должно было остаться около двухсот пятидесяти, то есть прибыль упала. А значит, она всё-таки была. За текущий год ни одной записи не было. А работа, по словам Марфы, велась и весьма активно. Я поставила конторскую книгу на место и развязала тесёмки на папке «Свѣтопись».
Сверху лежал договор аренды — плотный лист, испещрённый мелкими ровными буковками. Надо же, ни одной помарки. А ведь чернилами писали.
Я пробежалась глазами. Немного мешали всякие там «–яти», но смысл был понятен. Шубин Фёдор Степанович сдавал помещение на первом этаже своего доходного дома по цене триста пятьдесят рублей в год. Следующий платёж — первого марта.
Под договором — расписка. Тут уже каллиграфией и не пахло.
«Я, Фёдор Степанович Шубин, получил от Павла Александровича Вересаева триста пятьдесят рублей за наём помещения с 1марта 18… г. до 1 марта 18… г.»
Ниже стояли две подписи: одна корявая, как и почерк расписки, вторая аккуратная. Это что же получается? Отец платил вперёд за год?
— Марфа Григорьевна, — позвала я. — А какое у нас сегодня число?
— Девятое февраля. — Няня оскорблённо поджала губы. — Только что ж вы меня как чужую по имени называете? Я ж вас с малолетства…
Ну вот как ей сказать, что сладкое «нянюшка» уже оскомину набило?
— Мы сейчас с тобой серьёзным делом занимаемся — аудитом.
Марфа Григорьевна приоткрыла рот от удивления.
— Слова мудрёные вы говорите, барышня, никак в толк не возьму.
— Серьёзным делом, говорю, занимаемся, потому и по отчеству. Так вот. Нет у «Светописи» долгов по аренде перед Шубиным. Пока нет. Первого марта платёж за следующий год надо внести. А значит, эти триста пятьдесят рублей надо заработать. И времени у нас… — Я задумалась, считая. — … девятнадцать дней, если отбросить сегодняшний.
Триста пятьдесят. Взять их неоткуда.
Разве что посмотреть, что сейчас реально происходит с выручкой. А для этого мне нужно попасть в ателье и поговорить с Мюллером напрямую.
Я вернула на место все документы.
— Идём, нянюшка. Я теперь знаю всё, что нужно.
Мы с Марфой как раз вышли из кабинета, когда в прихожей звякнул колокольчик. Я остановилась на первой ступеньке лестницы.
Звякнул ещё раз.
— Никак с визитом прибыли, — сказала Марфа.
А я вдруг сообразила, что понятия не имею, как себя вести в такой ситуации. Катина память на этот счёт хранила молчание.
— Нянюшка, — вполголоса сказала я, — а мне…
— Нам с вами наверх, — отрезала Марфа. — Если гостья — спуститесь. Если мужчина, то вам принять его никак нельзя. Тимофей сейчас откроет и выяснит.
И, действительно, из глубины коридора уже появился слуга лет пятидесяти, в тёмном опрятном сюртуке.
Мы с Марфой уже почти добрались до площадки между этажами, когда внизу хлопнула входная дверь.
Я невольно оглянулась.
— Корсаков Алексей Дмитриевич, — произнёс мужской голос.
Я остановилась.
Корсаков?
Тот, которого тётка прочила в женихи Софье? Тот, которого девчонки из литмоба предлагали мне на роль главного героя, как одного из свободных и статусных.
Я посмотрела вниз.
Предводитель дворянства поднял голову, и наши взгляды встретились.
Мгновение, может, два мы смотрели друг на друга.
А затем мужчина отвесил вежливый поклон. На автомате, словно всю жизнь тренировалась, я присела в реверансе.
Нет, он совершенно не был похож на Кису Воробьянинова.