Страница 65 из 127
— Прежде, чем ответить тебе на этот вопрос, я должен кое-что у тебя узнать, дочь.
— Я не вернусь туда! Никогда! Ни за что! — категорично выпалила я, представляя, что мне придется изо дня в день смотреть в подлые и наглые глаза Царенова. Только это почему-то убивало во мне все живое. Только это триггерило по максимуму и выносило в астрал от ярости.
Но отец лишь скривился и снова принялся резать меня без ножа.
— Тебе нужно выбрать прямо сейчас, кем ты хочешь стать по жизни: хищницей или кормом для более крупной, умной и сильной рыбы? Кем ты себя видишь в будущем: тряпкой или победителем? Хочешь научиться крошить своих врагов или будешь дальше тренироваться быстро бегать от проблем? Ты нагибаешься, подстраиваясь под кого-то? Или ты та, кто нагибает всех остальных? Решай, моя девочка. Третьего не дано.
Я молчала. Долго.
Перед глазами проносились многотонными товарняками воспоминания. Лола, Каха и остальные…
Мое похищение. Кофе с утра. Поцелуи под лестницей. И еще один — в душевой.
Мой страх. Унижение. И слезы.
Прицельный залповый огонь злых, осуждающих взглядов. Шепотки. Издевательский смех.
Одиночество. И боль…
Я не хотела снова быть аутом. Но, черт возьми, мне было так страшно! Хотя, если я буду не одна, то стоит попробовать и впервые как следует дать сдачи?
— Ладно. Я хочу сражаться, — опустила я плечи, признавая, что не желаю больше прогибаться под изменчивый мир.
— Я научу, — спокойно ответил отец.
А затем, словно змей-искуситель, протянул мне тот самый запретный плод, который никто не протягивал. А должен был!
— Но будет больно. Неприятно. И сложно.
— И пусть, — упрямо задрала я подбородок, чувствуя, что сама перестану себя уважать, если не утру нос всем своим обидчикам.
— А вот это уже по-нашему, — подмигнул мне Коган, а затем взял будто бы из ниоткуда чистый лист бумаги и ручку. И протянул их мне.
— Я не понимаю…, — нахмурилась я.
— Итак, дочь. Первое, что ты должна сделать — это написать заявление в полицию о том, что твою честь и достоинство опорочили и ты требуешь возбудить уголовное дело по этому факту.
— Что? — охнула я.
— Ты напишешь, а я этому заявлению дам ход. Поняла?
Я выпала в нерастворимый осадок, но все же кивнула.
— Да.
— Отлично! Поехали…
Марьяна
Какое-то время на кухне царила тишина, нарушаемая лишь тиканьем настенных часов. Я писала. Отец терпеливо ждал.
— Готово — прикусила я колпачок ручки, когда наконец-то закончила излагать все события прошедшего утра.
— Дай, посмотрю, — взял исписанный лист бумаги Коган и пробежался по нему глазами. Цыкнул будто бы недовольно и снова вернул мне заявление.
— Нет, еще не все, Марьяна. С красной строки проси привлечь Геннадия Петровича Строгина по статье о незаконном отчислении тебя из образовательной организации. Ему, как должностному лицу впаяют административку, а вузу — крупный штраф. У минобрнауки и спонсоров от такого расклада знатно пригорит. Нет, само-собой, Строгина не снимут с должности. Но я наконец-то усажу в кресло проректора своего человека, который тебя точно не даст тебя в обиду.
— А кто спонсоры? — нахмурилась я.
— В попечительский совет входят Толмачевы, Цареновы, Асхадовы, Исхаков и Ко, еще несколько крупных фамилий, ну и я, разумеется, — коротко отрапортовал отец, а я медленно выдохнула раскаленный воздух из легких и все-таки решилась на еще один вопрос.
— А зачем ты спонсируешь этот вуз?
Но Константин Рудольфович лишь криво улыбнулся мне в ответ и резко перевел тему.
— Кто еще сегодня тебя обидел в этой богадельне?
И я уж было хотела выпалить имя Вероники Игоревны, но тут же прикусила язык. Мне никак не улыбалось, чтобы меня снова полоскали в грязи направо и налево. А ведь это непременно сделают, если я подниму тему моего рандеву с Цареновым в душевой на прошлой неделе.
Эка невидаль, да? Девушка с парнем обменялись слюной. Никто же до нас этого никогда не делал, да? У нас в стране вообще же нет плотских отношений до свадьбы. Да вы что? Да и после это делается строго под одеялом и исключительно тогда, когда того потребует супружеский долг ради продолжения рода.
Чертовы моралисты!
У них недостаток ума, уверенности в себе и зашкаливающая потребность в жестокости, а страдают от этого почему-то окружающие…
— Никто. Строгин был один. Облил меня дерьмом с ног до головы и вставил волшебный пендель под зад для пущего ускорения, радуясь, что в его вузе я более учиться не буду, — буркнула я.
— В его вузе? — усмехнулся отец. — Как это мило…
— Не то слово, — кивнула я.
И тут же замерла, когда Константин Рудольфович прищурился и совершенно неожиданно спросил:
— Ладно. А Царенов к этой всей истории, какое имеет отношение?
Жесть!
Меня в моменте обварило изнутри крутым кипятком. Кишки скрутило в морские узлы. Я поджала пальцы на ногах, ощущая, как стремительно превращалась в кислоту в венах кровь. Но к лицу своему я тут же приколотила на дюбель-гвозди знатный покерфейс и равнодушно выдохнула.
— Царенов?
— Да, — кивнул отец, — который Каха.
Я фыркнула. И осторожно ступила на тонкий лед.
— Пап, я тебе уже же говорила: в этом твоем крутом вузе, как и до этого было в школе, почти с первого дня все в курсе, чем в прошлом занималась моя мама, зарабатывая себе на кусок хлеба с маслом. А дальше схема всегда одна: насмешки, шепотки за спиной и откровенные непристойные предложения. Когда все это не прокатывает, на сцену выходит "хороший полицейский".
Я пожала плечами и улыбнулась.
— Что он сделал? — хмыкнул отец, складывая руки на груди.
— Ничего, — скривилась я.
— Уверена?
— Да.
— Ладно. Просто знай, что этого парня уже давно и со всеми потрохами купили Толмачевы. И лучше бы тебе в его сторону даже не дышать. Он покуражится за твой счет и сольется, предварительно навалил в твои ушки тонну отборного вранья. А ты потом будешь сопли на кулак наматывать.
— Купили? — переспросила я, уже зная, что услышу. Но все же рискнула перепроверить информацию на свою голову.