Ариец поневоле — 2

— Почему именно грач? — спросил я.

— А, долгая история, — сказал барон, внимательно глядя мне за спину. Там капитан Эрик успешно зарабатывал сотню марок, обходя ближайшего преследователя перед финишем на полтора корпуса.

Один его лейтенант привязал к березке конец финишной ленточки, второй держал в руке. Эрик с победным криком принял ленточку на грудь, пересек финишную черту, подъехал к поляне и лихо крутанулся вокруг стола. Спешился, прислонив велосипед к дереву. Залпом выпил бокал белого вина, принял банкноту у проигравшего офицера «Кондора». Снова подмигнул мне:

— Вот так мы их! Старая гвардия!

Он заметил, что я по-прежнему держу мешок с почтой на коленях.

— Так ты что? Так и не распечатал письмецо от твоей зазнобы? Ну, брат, у тебя и воля!

— Тут печать, — промямлил я.

— Какая к чертям печать⁈ — расхохотался летчик. — Это же тебе почта, ты — получатель. А там есть такое… Дай-ка покажу.

Эрик забрал у меня мешок, без всяких сомнений сорвал печать, развязал горловину. Краузе аж глаза закрыл ладошкой от такого ужаса. А пилот заглянул внутрь, начал вытаскивать конверты, просматривать адресатов, попутно рассказывая:

— Представляете, приезжаю это я в пансионат к моей голубке Эмме забрать письма ее пансионерок вот к этим разбойникам, одного из которых вы видите. Письма готовы, к каждому письмецу подарочек прилагается, все чинно, благородно. Я все это дело забираю и на аэродроме (только представьте себе!), эта почтовая крыса, что привез пакет для фон Эгерда вдруг спрашивает: «Вы везете еще корреспонденцию. Изволите предъявить». Я ему объясняю, что это романтические письма юных фройляйн таким же юным обалдуям. И ничего иного кроме сюси-пуси там быть не может. Какая тут может быть секретность? А он уперся! «Вся почта, летящая посредством спецборта только через люстрацию. Иначе разрешения на вылет не дам». Ну не драться же мне с ним. Черт с тобой, говорю, только давай быстрее — у меня график. А он, зараза, достает такой чайник, чего-то там покрутил, и из носика пар пошел. Он конвертом на этим паром вжик, конверт и открылся. Вот так они это делают! Нос свой длинный в письмо засунул, прочитал и слово «Испания» густо так зачеркнул. Нельзя, оказывается, про Испанию. Потом опять над чайником подержал, на стол положил, рукой прихлопнул. Рррраз, и готово. Конверт заклеен…

Летчик достал из мешка толстый пакет в серой бумаге.

— Спецпочта, будь ты неладна! — он бросил пакет обратно в мешок, достал очередной конверт, прочитал на нем написанное и бросил на стол передо мной вместе с привязанной к нему посредством ленточки коробочкой:

— Наслаждайся, счастливчик!

Я письма открывать не стал, открыл коробочку. Там лежал милый медальончик, сделанный из позолоченной скорлупки грецкого ореха на простенькой цепочке. Внутри был портрет Ангелики.

А пилот продолжил копаться в мешке, не прерывая рассказа:

— И так письмо за письмом. Письмо за письмом. И быстро так, бац-бац. А вот с одним письмом прилично задержался. Аж засопел. Во! Нашел!

Пилот положил на стол конверт к привязанным к нему голубой ленточкой большим прямоугольным пакетом. Дернул за край ленточки и без всякого сомнения развернул пакет. В пакете была фотография в рамке.

Я посмотрел имя адресата на конверте. Письмо Аксельбауму? От неистовой Хельги? И чего она такого могла понаписать?

Потом я посмотрел на фото. Сначала ничего не понял. Потом разобрался и загрустил. Это была групповая фотография. В центре стояла сама Хельга в… черном эсэсовском мундире. Вокруг нее стояли также эсэсовцы в таких же черных мундирах. Шесть штук. Все молодые, красивые, мужественные. Русые и блондины. И каждого держала под руку миловидная девушка. Лица мне их были знакомы, и место я узнал — зал с роялем в пансионате Эммы Фиглер. Милая Ангела стояла с краю и тоже держалась за локоток рослого блондина в черном мундире с алой повязкой на рукаве.

— Вот, самого письма вскрыть не могу, все-таки дама, — сказал пилот, забирая у меня фотографию и передавая ее по кругу на просмотр, — но могу примерно передать его содержание на словах. Ибо та почтовая крыса не удержался и зачитал вслух. Я сначала возражал, но потом услекся… Если в целом, господа, то эта сама фройлян с косами хвастает, что наконец-то принята в СС. По случаю восемнадцатилетия! Что мероприятие проходило очень торжественно, в присутствии целого лейтенанта СС и отличников из его взвода! Вон он, красавец, в центре. Под ручку с упомянутой Хельгой. Но самое интересное содержалось во второй части послания. Именно, над которой и начал сопеть цензор.

Эрик зачем-то оглянулся и сказал почти шепотом:

— Во второй части письма она описывает свой эротический сон, господа! Видимо, после церемонии они хорошенько это дело отметили шнапсом и… В общем, она очень подробно описывает, как… вступила в связь со всеми этими жеребцами! Да, со всеми шестью! Точнее, с семью, потому что господин лейтенант тоже отметился. Одновременно. С очень чувственным описанием поз и ощущений!

Все разом расхохотались, даже угрюмый Краузе.

— И скажу вам, господа, мне показалось, что это был вовсе не сон! — признался пилот. — Я слышал, что у славных ребят из СС есть такая штука — мандабратство. Что они таким образом братаются посредством одной фройлян, ха-ха-ха… Пауль, ты, когда привезешь почту, попроси у этого Аксельбаума почитать письмецо. Уверяю, узнаешь много нового из взрослой жизни…

— О да, такая девица с такими формами легко ушатает и дюжину эсэсманов, — согласился один из пилотов «Кондора», снова передавая фотографию мне. — Знатные ляжки!

А мне… было отнюдь не весело. Потому что несчастной Ангела на фото отнюдь не выглядела. Так же мило улыбалась. И еще я никак не мог разобраться, кому именно так сильно поплохело. Мне? Или юному Паулю Зильберу?

Похабная в общем-то история.