Страница 27 из 75
Первым делом мы покатились на площадь Испании, где я довольно сносно повторил Генриху историческую справку, рассказанную мне доктором Вебером. Потом поехали на юг, в порт, где посмотрели на фальшивую бригантину Колумба. На борт нас не пустили, сказали, что посещения — вечером. Потом мы проехали мимо уже знакомой арены для корриды, выехали на набережную, подъехали к Золотой башне. Ну, золота на ней я не заметил, она была из белого камня с чуть желтоватым оттенком и торчала прямо из воды.
Прямо напротив башни я легко обнаружил длинную белую стену с выцветшим изображением Мадонны, благословляющей моряков. Действительно, справа и слева от изображения на стене было много таинственных надписей, больше похожих на шифр. Я даже подходящий кусок красного кирпича приглядел, только писать мне пока было нечего. Разве что Генрих поможет?
Как-то надо было начать нужный разговор, а я все не мог придумать как. Смотреть в эти серые глаза совсем больного ребенка было совершенно невозможно. И главное, я словно чувствовал за собой вину перед ним. Что пустил его в ту страшную рощу с духами. Не надо было пускать, хоть он и сам вызвался. А пустил. Но что я мог сделать, раз он сам рвался.
— Ты хочешь что-то написать на этой стене? — спросил Генрих, поглаживая руль своей «Вены».
— Да, но пока не знаю, что писать, и надеюсь на твою помощь.
— Это нужно тебе, или… ему?
Признаться, мне даже не по себе стало от такого вопроса.
— Кому, ему? — переспросил я.
— Тому Паулю. Прошлому.
Вот тебе и пожалуйста. Что-то я себя переоценил. Я уж думал, что вжился в новый образ на все сто, а тут такое…
— Ты мне новый нравишься больше, — продолжал говорить Генрих, по-прежнему не поднимая на меня глаз. — И ты совсем другой, чем был тот. Но он тоже в тебе.
— Допустим. Так ты поможешь мне? — спросил я напрямик.
— Что ты хочешь знать?
— Когда и где Лингард собирается проводить пресс-конференцию с журналистами?
— Это я скажу, когда его увижу.
— Когда же будет это когда?
— Завтра. Завтра он приедет в школу. Собирается приехать завтра. И я попробую узнать, что он решил. А теперь можно я еще раз посмотрю корабль Колумба.
— Ну ты же понимаешь, что это не настоящая «Санта-Мария». Она утонула еще во время первого похода.
— В мире вообще мало настоящего. Теперь я это знаю точно.
Вечером я над словами Генриха задумался. Действительно, а сколько во мне осталось от того Пауля Зильбера? Язык, почерк, знание обычаев и распорядка. На зарядку бегаю с удовольствием. Симпатия к доктору Веберу, любовь к урокам истории, привычка к порядку. Даже в той неудачной поездке в усадьбу к Ангелике я лишний раз мимо урны не плюнул. А Ангелика? Кто воспылал к ней такими нежными чувствами? Я, Павел Серебров, сорокалетний консультант с высшим образованием из Нижнего Новгорода, или все-таки пятнадцатилетний подросток Пауль Зильбер? Вот бы в чем разобраться, а то наберут по объявлениям…
Даже эта присказка всплыла — из той моей жизни, но ведь подумал я ее по-русски и тут же перевел уже на немецкий.
И еще я почувствовал какое-то облегчение. Теперь есть один человек, который знает, кто я на самом деле. Штирлиц тоже раскрыл профессору Плейшнеру, кто он такой. Рисковал, конечно. Плейшнер ожидаемо накосячил с паролем на явке, опьяненный воздухом свободы, но сумел достойно уйти из жизни, никого не выдав. И еще Генрих не сказал, что я русский из другого времени. Просто кто-то другой, но с частичкой того Пауля Зильбера. Остановимся пока на этом.