Страница 9 из 10
– Может, и так, – отозвался граф. – Но мне не приходилось слышать ни о каком-нибудь преступлении, ни о чьем-то исчезновении.
– Обидно! – сказал Ренин слегка разочарованно. – Я надеялся узнать кое-какие подробности…
– Сожалею.
– В таком случае прошу меня извинить.
Он бросил взгляд на Гортензию и направился к выходу. Однако на полпути передумал, вернулся и попросил:
– А может, вы познакомите меня с кем-нибудь из ваших родственников… с тем, кто наслышан об этой истории?
– С кем-нибудь из моих близких? Но зачем?
– Владения Галингра принадлежали – и до сих пор, без сомнения, принадлежат семейству д’Эглирош. Это видно по гербу с изображением орла, сидящего на камне, точнее – на скале. Вывод напрашивается сам.
Граф выглядел удивленным. Поставив свой бокал, он проговорил:
– Да что вы? Я и понятия не имел…
Ренин, улыбаясь, покачал головой:
– Мне кажется, милостивый государь, что вам попросту неприятно признавать родство с этим безвестным владельцем имения.
– Вы полагаете, что он – человек сомнительный?
– Он – убийца.
– Что вы говорите?!
Граф встал. Гортензия, до крайности взволнованная, спросила:
– Вы уверены, что убийство было совершено кем-то из замка Галингра?
– Все свидетельствует именно об этом.
– Но откуда такая убежденность?
– Потому что я знаю и кто эти жертвы, и причину их убийства.
Князь Ренин говорил авторитетно, и потому у собеседников создавалось впечатление, будто он опирается на неопровержимые доказательства.
Граф д’Эглирош ходил туда и обратно по комнате, заложив руки за спину. Наконец он произнес:
– Чутье давно уже подсказывало мне, что там и впрямь случилось нечто подобное, однако я никогда не пытался разузнать подробности… Припоминаю, что двадцать лет назад в замке Галингра действительно жил мой дальний родственник. Но поскольку в этой темной истории, детали которой, повторюсь, мне неизвестны, замешано мое имя, я надеялся больше к ней не возвращаться.
– Значит, их убил ваш дальний родственник?
– Он был вынужден сделать это.
Ренин с сожалением покачал головой:
– Боюсь, я вынужден вас поправить. Правда, дорогой месье, такова, что ваш родственник убил хладнокровно и без тени сомнения. Я не знаю ни одного преступления, сравнимого с этим по коварству и расчетливости.
– Откуда вам это известно?
Пришло время князю объясниться. Настал серьезный и торжественный момент, полный тягостного предчувствия. Гортензия ощущала это, но еще не догадывалась о драме, к которой шаг за шагом приближался в своем рассказе князь.
– История довольно проста, – начал Ренин. – Все указывает на то, что месье д’Эглирош был женат и что неподалеку от владений Галингра жила другая супружеская чета. Обе пары водили знакомство. Что же произошло? Кто из этих четверых первым внес раздор в дружеские отношения? Этого я не могу вам сказать. Но можно предположить, что именно жена вашего родственника, госпожа д’Эглирош, назначала своему возлюбленному встречи в увитой плющом башне, имевшей выход из поместья. Узнав об этом, ваш родственник решил отомстить, но таким образом, чтобы история эта не раскрылась и не вызвала скандала. Он, как и я, заметил, что с бельведера открывается отличный вид на вершину башни, увитой плющом. Проделав дыру под старой бойницей и поместив туда подзорную трубу, он смог наблюдать за любовными свиданиями. В воскресенье, пятого сентября, приняв предварительно все меры предосторожности, точно рассчитав расстояние и убедившись, что в замке никого больше нет, он через это отверстие убил обоих двумя выстрелами.
Правда наконец раскрылась. Дневной свет боролся с подступающей тьмой. Граф пробормотал:
– Да, должно быть, так все и произошло. Значит, мой родственник…
– Убийца, – продолжил Ренин, – заделал дыру в бойнице землей и сломал деревянные лестницы, ведущие на башню. Никто не мог предположить, что на вершине башни гниют два трупа. Оставалось только объяснить внезапное исчезновение жены и друга. Объяснение нашлось быстро – они сбежали.
Гортензия вскочила. Последние слова князя открыли ей глаза на истину: она поняла, к чему клонит Ренин, и воскликнула:
– То есть вы хотите сказать, что…
– …что месье д’Эглирош обвинил свою жену и своего друга в том, что они решили сбежать.
– Нет-нет! – выкрикнула она. – Я вам не верю! Ведь речь шла о родственнике моего дяди, так почему же вы путаете две разные истории?
– Путаю? О нет, дорогая мадам, есть и была только одна история, и сейчас я рассказываю, как именно все произошло.
Гортензия повернулась к своему дяде. Тот молчал, скрестив руки на груди; его голову скрывала тень, отбрасываемая абажуром. Почему же он не возражает?
Ренин продолжил:
– Никакой другой истории нет и не было. Вечером пятого сентября, в восемь часов, месье д’Эглирош, вероятно под предлогом поиска беглецов, запер свой дом и покинул его. Он ушел, оставив все вещи на своих местах и прихватив лишь ружья из оружейного шкафа. В последний момент его осенила догадка – и, как оказалось, верная, – что подзорная труба может вызвать подозрения и стать ключевой уликой, поэтому он спрятал ее внутрь часов, задев при этом маятник и остановив ход часов. Этот машинальный поступок, подобный которому непременно совершает любой злодей, и выдал его спустя двадцать лет. Вероятно, мои действия, когда я взламывал дверь гостиной, привели маятник в движение. Часы снова пошли, пробили восемь раз, и… нить Ариадны провела меня через весь этот лабиринт.
Задыхаясь от волнения, Гортензия спросила:
– Но доказательства! Где они?!
– Доказательства? – громко переспросил Ренин. – Их более чем достаточно, и они вам известны. Кто мог убить, искусно выстрелив с такого расстояния, кроме заядлого охотника, верно, месье д’Эглирош? Доказательства? Почему из замка не взяли ничего, кроме ценных охотничьих ружей? Это ведь они украшают вашу столовую, граф? Доказательства? А дата, пятое сентября? Лишь в этот день преступник отказывается от своих привычек и наполняет дом гостями. Не потому ли, что ужасные воспоминания бередят его память? Сегодня как раз пятое сентября. Да и какие еще доказательства вам нужны?