Страница 6 из 64
В половине восьмого Олег уже стоял в прихожей, придирчиво оглядывая себя в зеркальной стене. Высокий брюнет в летнем, но строгом сером костюме, рубашке на два тона светлее, любимом галстуке в цветах российского триколора. Алька залюбовалась мужем. Они перекинулись фразами о планах на выходные — съездить к родителям, а то Регинку неделю не видели, решили, что поедут сегодня вечером, но пораньше, чтоб не застрять на мосту на выезде из города, пятница же — все за город рванут…
Внезапно Алька ощутила острое желание удержать мужа, не отпустить.
— Олежка! — дернулась к нему, но тормознула, запнувшись о коврик.
Он обернулся, подмигнул, сказал: «До вечера, Аленький!» — и вышел. Мягко щелкнула внешняя дверь, внутренняя осталась приоткрытой. Алька распрямила коврик, задержалась у зеркала, посмотрела на себя и почти успокоилась, решила, что пора собираться, мордашку рисовать, то, се…
Звук с лестничной площадки — будто тяжелый мешок уронили.
Когда, как была в пижаме и шлепанцах, она выскочила на площадку, буквально задохнулась, словно оказавшись в вакууме, — Олег лежал на боку у стены, неестественно вывернувшись. Сердечный приступ? Инсульт? Он жив — это главное! Но откуда кровь?..
— Ох, боже мой! Что это?! Кто это?! Альмира, это ваш муж?! — Из квартиры напротив вышла и остановилась, заголосив, пожилая соседка с мопсом на руках, она всегда в это время выгуливала своего Фантика.
Олег был жив. Он был жив еще довольно долго — тридцать пять минут, как потом записали в протокол. Было четыре выстрела, и из четырех пуль роковой оказалась та, что пробила селезенку.
Алька сидела на полу и сквозь свои шелковые пижамные штаны ощущала прохладу плитки. Упершись спиной в стену, она держала на коленях голову Олега, не кричала и не плакала, только повторяла: «Дыши, родной, дыши, пожалуйста, дыши!» Олег дышал, поначалу он даже пытался улыбаться и что-то выговорить, но дыхание становилось все более прерывистым и поверхностным, начал западать язык, взгляд расфокусировался. Алька приподняла его, почти усадила, удерживая с опорой на себя, расстегнула пиджак, оборвав половину пуговиц, разодрала у ворота ставшую бурой от крови рубашку, отшвырнула галстук. Руки у нее были в крови Олега, а тело его стало расслабленно тяжелым.
Соседка звонила в «Скорую», громко объясняла, диктовала адрес, слово «огнестрел» было произнесено несколько раз.
Когда на площадку в сопровождении испуганного толстяка-консьержа поднялись медики, Олег был мертв, но Алька все еще придерживала его, умоляя дышать.
— Представляешь, они ехали как через Северный полюс! — Алька подскочила — взметнулись длинные растрепанные волосы, схватила меня за плечи, повернула к себе и закричала в лицо: — Женька, у нас республиканская больница на соседней улице, еще куча больниц вокруг, а они ехали сто лет! Он умирал, из него жизнь выходила по капле, а они все ехали, сволочи, твари!.. Его должны были спасти! Спасти и вылечить! Не тут, так в Москву бы отправили, в Гамбург, хоть на Марс!.. Сволочи, сволочи!..
Это уже была истерика. Лариса Алексеевна, словно материализовавшись из темноты, протиснулась между нами, отодвинула меня, отцепив руки дочери от моей рубашки, обняла ее в охапку. Алька разрыдалась громко и безутешно, содрогаясь всем телом. Я отползла на другой конец ее широкой кровати, сжалась в комок, подтянув коленки к подбородку. И внутри меня тоже все сжалось в комок.
Урал Хабибуллович вошел очень тихо, держа в одной руке большую кружку, а в другой… шприц. Пока Лариса Алексеевна поила вздрагивающую Альку, он осторожно, прямо через футболку, сделал укол в предплечье. Я всхлипнула.
— Женя, идем, тебе надо поспать. Комната для тебя готова. Я провожу, — тихо, но твердо произнес Урал Хабибуллович, обернувшись ко мне. — Альмира тоже сейчас уснет.
Не дошла я до комнаты. Просто свалилась на софу в гостиной и моментально нырнула в сон. Никто не возражал.
* * *
Из сна я выскочила как из воды — резко, сразу. Софа была жестковатой, но мне в самый раз, не могу спать на мягком еще со Школы. Подушку мне под голову подложили, сверху прикрыли пледом.
Я села. В доме было очень тихо и сумрачно. Бра источали приглушенный свет, шторы задернуты. Голова слегка гудела, и лезла туда всякая чушь. Вдруг вспомнила, что слово «софа» в буквальном переводе с арабского означает «подушка на верблюжьем седле».
Худенькая, коротко стриженная, в светлых шортах и черной футболке, Регина спускалась по лестнице, трогательно шлепая босыми ногами. Увидев ее, я села более благопристойно. Девочка подошла ко мне.
— Здравствуйте, — внимательный взгляд Алькиных шоколадных глаз. — Вы давно у нас не бывали…
На самом деле я у них тут никогда раньше не бывала.
— Здравствуй, Регина.
Мы молча смотрели друг на друга. Вспомнив, что у нее аутизм в какой-то форме, я впала в ступор. Я вообще не умею обращаться с детьми, а с необычными — тем более.
Регина улыбалась, щурясь, как дедушка Урал, и рассматривала меня, слегка наклоняя голову то в одну, то в другую сторону, потом произнесла:
— Вы красивая. Вы похожи на мою маму. Я вас нарисую. Можно, я вас нарисую в космосе?
— В космосе? Это как?
— Среди звезд и планет…
Я не успела как-либо отреагировать — звякнула входная дверь, и мы обе обернулись. Молодая женщина в черном платье свободного кроя, с растрепанными рыжими волосами до плеч, осторожно прикрыв дверь и разувшись, направилась в гостиную, но в прихожей ее перехватила Лариса Алексеевна:
— Виктория Наумовна, пожалуйста, проходите наверх. Регина сейчас придет!
Увидев нас с Региной, Лариса Алексеевна на миг замерла, потом решилась:
— Познакомьтесь, это Евгения, сестра Альмиры… двоюродная.
Виктория что-то пробормотала. Вид у нее слегка пришибленный и глаза припухшие, будто долго плакала. Лариса Алексеевна кивнула мне, словно извиняясь. Она в свободных серых брюках, черной блузе с длинными рукавами и глухим воротом, волосы убраны под газовый темный платок.
Обняв внучку, Лариса Алексеевна увела ее на второй этаж, следом за рыжей Викторией, и вернулась ко мне. Она села рядом на софу. Я пододвинулась поближе и положила голову ей на плечо. Как в детстве. Некоторое время мы так и сидели, потом Лариса Алексеевна шепотом заговорила: