Это несерьезно

Глава 18

Артур

Люди — как вода. Принимают форму сосуда, в который их налили. Брось офисного клерка в джунгли, и через месяц он либо научится точить копье из бамбука и жрать личинок, либо его сожрут самого. А запихни дикаря из этих джунглей в опенспейс, и он, может, и не сразу поймет, зачем нужен кулер, но очень быстро просечет, кто тут вожак стаи и у кого можно отжать самый мягкий стул.

Мы все — набор масок. Ролей, которые мы отыгрываем в зависимости от обстоятельств, людей вокруг и, конечно же, личной выгоды.

Я — заботливый сын перед матерью. Безжалостный босс в своем кабинете. Терпеливый рыцарь для Таси. Идеальный муж для всех остальных.

И только с Марго я мог быть просто Артуром. Уставшим, циничным мужиком, которому до тошноты надоел этот маскарад.

Последние три месяца были на удивление спокойными. Почти идеальными. Тот сумасшедший вечер в душевой мы оба благополучно «забыли». Перешагнули, как неприятный, но незначительный инцидент на производстве, и вернулись в привычный режим деловых партнеров. Больше мы ту черту не переходили. У нее, судя по всему, наконец-то всё наладилось с ее страдальцем Пашей. По крайней мере, я больше не заставал ее рыдающей на полу в ванной. А у меня с Тасей и подавно наступил штиль. После того памятного скандала в клинике брата, она словно поняла, что перегнула палку. Стала мягче, терпимее, снова превратилась в ту самую «тихую гавань», ради которой я и затеял всю эту канитель.

Идеальная картинка.

Стабильность.

А потом Марго улетела.

Официальная версия для прессы, которую состряпал ее папаша: Маргарита Власова сопровождает отца в деловой поездке, курируя новый архитектурный проект где-то в Швейцарии. Воссоединение строительных империй, бла-бла-бла.

На деле же всё было куда прозаичнее и страшнее.

Ее мать, Анжелика, совсем сдала.

Рак, который она вроде бы победила пару лет назад, вернулся с новой силой и жрал ее изнутри с какой-то остервенелой скоростью. Они улетели в лучшую швейцарскую клинику на экстренную операцию.

Три месяца я ее не видел. Целых, блядь, три месяца.

Мы созванивались раз в пару дней, переписывались в мессенджере. Никакой ванили. Просто короткие, деловые отчеты, приправленные нашим фирменным сарказмом.

«Как ты, напарник?»

«Держусь. Мать в реанимации. Сама как на иголках. Ты там не расслабляйся, на ужин к твоим в пятницу я мысленно с тобой».

«Принято. Держись, жена. Если что — звони».

Но она не звонила. Я не лез. У нас договор. Но каждую ночь, засыпая рядом с теплой, пахнущей ванилью Тасей, я ловил себя на мысли, что мне не хватает этого острого, ядовитого запаха ее парфюма в коридоре нашего пентхауса.

А сегодня она прилетает.

И я, как образцово-показательный, любящий муж, разумеется, еду ее встречать.

Марк с Анжеликой остался там, в клинике. Прогнозы были дерьмовые, и сколько ей осталось — не знал никто. Но спектакль должен продолжаться.

Мой отец, этот старый интриган, как всегда, подсуетился. Через своих людей он слил информацию о рейсе и времени прибытия «молодой четы Воронцовых-Власовых» нужным репортерам. Запечатлеть трогательное воссоединение после долгой разлуки. Чтобы ни у кого не возникло и тени сомнения в нашем идеальном браке. Мы же, по легенде, так скучали друг по другу.

И вот я стою в VIP-зале Шереметьево, сжимаю в руках идиотский букет каких-то навороченных роз, которые мне всучила помощница отца, и изображаю на лице нетерпеливое ожидание. Вокруг суетятся люди, щелкают вспышки — папарацци уже наготове.

Я вижу ее издалека, как только она появляется в проеме выхода из зоны прилета.

И меня будто бьют под дых.

В первую секунду я даже не узнаю ее. Вместо привычной, резкой, полной энергии хищницы на меня движется какая-то тень. Чужая, незнакомая.

Первое, что бросается в глаза — она идет рядом с Пашей. Этот ее вечный страдалец толкает перед собой тележку с ее чемоданами и что-то говорит, участливо заглядывая ей в лицо. Но мне плевать на него. Я смотрю только на нее.

На ней черные, свободные джинсы и какой-то безразмерный свитер, который висит на ней, как на вешалке.

Волосы, обычно уложенные в идеальный творческий беспорядок, просто стянуты в хвост на затылке. А лицо… Господи. Огромные, темные очки скрывают пол-лица, но даже они не могут спрятать того, что щеки ввалились, а острые, аристократичные скулы, которыми я когда-то в шутку предлагал резать сыр, теперь торчат так, будто обтянуты пергаментом. Она похудела. Нет, не так. Она иссохла.

Три месяца. Она что, вообще там не ела?

Кровь гулко стучит в висках. Букет в моих руках кажется вдруг неподъемным. Я чувствую, как по венам вместо крови начинает разливаться горячая, вязкая ярость. Не на Пашу. Не на репортеров. На нее. За то, что позволила себе превратиться в это. На себя, за то, что я, ее гребаный напарник, не видел этого по ту сторону экрана телефона. Наши «милые сообщения» были ложью. Ей было хреново. По-настоящему. А я этого даже не заметил.

Делаю шаг навстречу. Второй. Третий. Мир сужается до ее бледного, измученного лица. Иду к ней, как танк, не замечая щелкающих камер, не видя этого придурка Пашу, который, заметив меня, растерянно замирает.

Я подхожу к ней вплотную. Она останавливается, поднимает голову, и я вижу под стеклами очков огромные, темные круги.

— Привет, муж, — ее голос звучит хрипло и устало. Она пытается улыбнуться, но получается какая-то жалкая, кривая гримаса.

Молчу.

Просто смотрю на нее сверху вниз, и вся та ярость, что кипела во мне секунду назад, вдруг трансформируется в одно-единственное, острое желание. Спрятать ее. Укрыть от всех этих камер, от отца с его интригами, от этого недомужика Паши, от всего мира, который довел ее до такого состояния.

И делаю то, чего от меня ждут камеры. Делаю то, что должен делать любящий муж.

Сую розы Паше, обхватываю лицо жены ладонями, заставляя снять очки, и, не давая ей сказать ни слова, впиваюсь в ее холодные, сухие губы поцелуем.

Жестким. Требовательным. Почти злым.

Она вздрагивает от неожиданности, пытается отстраниться, но я не даю.

Одна моя рука ложится ей на затылок, зарываясь в волосы, а вторая обвивает ее тонкую, почти невесомую талию, прижимая к себе вплотную. Я чувствую под пальцами ее выпирающие позвонки сквозь ткань свитера, и меня снова накрывает волной слепой ярости.

Вокруг ослепительно сверкают вспышки.

Отстраняюсь.

Прижимаю ее лоб к своему и заглядываю в ее огромные, пустые глаза.

— Добро пожаловать домой, жена.