Страница 63 из 71
Скрипучий голос звучал негромко, но с легкостью перекрывал даже вой нуэ. Каноко внезапно застыла: не в ужасе, без всякой причины. Ноги просто встали на месте, превратившись в две каменные неподъемные глыбы.
– А ты чего разбушевался? Морду обжег? Ой-ой-ой, бедняжечка. Тоже сам виноват, я считаю. Ты же целый нуэ, а не дворовый кот.
Каноко с трудом обернулась, буквально выворачивая шею, чтобы разглядеть, что происходит. В темноте выделялся невысокий сгорбленный силуэт. Старик в роскошном, но потрепанном временем кимоно, с ветхими плетеными корзинами на плечах и с тонким бамбуковым посохом в руках лихо улыбался, стоя на отчаянно пылающей галерее. Лицо давно покрылось глубокими морщинами, но глаза сияли хитрым блеском. Он медленно, но уверенно, спустился в сад, приблизился к нуэ, не обращая ни малейшего внимания на пламя вокруг, уже пожиравшее деревянные перекрытия.
Ёкай взревел, но отступил, уже не столько раздраженный, сколько напуганный. Старик смотрел на него одновременно строго и ласково, будто на непослушного ребенка, опять назло раскидавшего игрушки по полу.
– Ну, что молчишь? Думаешь, если ты такая громадина, тебе все позволено? А ну, марш отсюда, пока совсем не распоясался!
Нуэ остановился, будто боролся с желанием наброситься, а потом резко кинулся обратно к бамбуковой поросли.
Отказали не только ноги – даже рот отказывался шевелиться, мышцы намертво примерзли к костям. Хината все так же держал Каноко за руку: он не видел и не слышал старика, в этом она готова была поклясться, но понимал, что происходит что-то из ряда вон выходящее. «Уже догадался, кто это? Или нет? Как намекнуть-то!» – От бессилия ситуация казалась особенно гадкой.
– И не возвращайся сюда, слышишь? А то в следующий раз не только морду подпалишь, – подытожил старик, махнул посохом, и нелепая фигура нуэ исчезла в ночной тьме, оставив за собой лишь следы огромных кошачьих лап.
Каноко наконец выдохнула, мышцы внезапно расслабились, и она чуть не упала на землю. Рядом опирался на дверную раму Хината. Старик повернулся к ним, смерил строгим взглядом и притопнул ногой.
– Что за дети? Кошмар и падение нравов одно! Вечно лезут, куда не просят! А потом, значит, меня, старого, зовут, чтоб всех спасал! В мои-то годы с ёкаями драться? Разве ж это уважение к старшим? – Он покачал головой и посмотрел на Каноко и Хинату, словно те были парочкой старшеклассников, которых он поймал на крыше во время уроков. – Ну ладно, живы хоть. А где «аригато», я вас спрашиваю? А то спасай их тут, спасай! Все только и знают, что ёкаев почем зря злить. Эх, молодежь, молодежь, никакого здравого смысла.
Он почесал подбородок, покрутил посох в руках, – и Каноко решила, что способность двигаться вернулась не просто так.
– Спасибо вам большое! – Она поклонилась так глубоко, как только могла.
Хината, взгляд у которого оставался все таким же настороженным и непонимающим, быстро сообразил, что надо повторять за Каноко, и тоже согнулся в поклоне. Голос у старика смягчился.
– Разве в наши времена так было? Нет, мы умели и вежливыми быть, и ёкаев уважать. А сейчас – где это видано? Нуэ с фонарем гоняют, чуть дом не спалили, а потом, гляди, и виноватым меня оставят. Ну, не удивлюсь!
Старик еще раз смерил их подозрительным взглядом. Веранда по-прежнему весело пылала, но тётин-обакэ, завалившийся на один бок, даже не морщился, когда излишне резвое пламя подходило к нему слишком близко. Каноко даже не хмыкнула – выдать себя сейчас было бы как минимум глупо, – но где-то на задворках сознания, куда не добрался бы проницательный взгляд старика, отметила, что пламя уже давно не настоящее, а обычный морок. Хината крепче сжал руку Каноко: неужели искал поддержки?
Старик тихо вздохнул и небрежно взмахнул посохом. В тот же миг пламя, пожиравшее дерево веранды, исчезло. Из-под морока, будто из-за ширмы, проступили силуэты других ёкаев: кодамы, в основном. Не меньше сотни миниатюрных плотников латали прогоревшее дерево, подгоняли его с удивительной точностью, шлифовали и покрывали лаком.
Никто не мешал другим, не стоял без дела и не пытался подорвать бесконечную продуктивность идеального конвейера. Каноко огляделась. Хмурый, сосредоточенный седой каппа совсем рядом с ней заливал водой пострадавший куст азалий. Паук-цутигумо методично перебирал обугленные ветки, аккуратно откладывая в сторону то, что еще можно было спасти. Каноко и подумать не могла, что столько ёкаев способно ужиться в одном месте. Кто-то выглядывал из-за деревьев, кто-то мелькал в траве. Старик одобрительно кивнул и повернулся к Каноко и Хинате.
– Ну что, детишки, – сказал он уже спокойно, с едва различимым сарказмом, – добро пожаловать в поместье Фудзивара. Нам, полагаю, есть о чем поговорить.
Кодама под одеждой завозилась, встрепенулась, с ужасом разглядывая деловито сновавших тут и там представительниц ее вида. Каноко успокоила ее жестом, кивнула Хинате, давая понять, что надо следовать за ней. Похихикала про себя, как, наверно, странно все это выглядело с его точки зрения: сначала нечто невидимое разрушило прекрасный сад, затем нечто невидимое быстренько его подлатало. Подняла растроенного почти до слез тётин-обакэ, которому подклеили раззявленный рот, и повесила обратно на крюк.
Оглянулась на притаившегося в кустах нуэ.
И наконец шагнула вслед за нурарихёном
[48]
[Нурарихён (滑瓢) – существо в японском фольклоре, ёкай, который выглядит как пожилой человек с вытянутой головой и изогнутой спиной. Считается главой всех ёкаев и лидером ночных парадов нечисти (Хякки яко). Нурарихён незаметно проникает в дома людей, ведет себя там как хозяин. Является частичным аналогом домового.]
, в темную комнатку традиционного дома.