Страница 19 из 31
Глава 6
Сама не поняла, в какой момент мой спорый шаг перешел на бег, словно я пыталась удрать не подальше от кустов жимолости, а от самой себя. Вот только этот спринт скоро перешел в хождение. По мукам. В том числе совести. Правда, тех было немного. Да и в очереди моих переживаний эта самая совесть стояла последней. А первой — злость. На себя. На то, что просчитала наперед лишь три шага. А надо было тридцать!
По лестнице общежития взлетела, точно ошпаренная. Хотя почему «точно»? Когда наломала дров, сложила их в костерок, зажгла так, как магам огня и не снилось, а на это пламя повесила котелок со своими мозгами и они теперь того и гляди закипят — как раз при таком раскладе не ошпариться — это чудо! И оно прошло мимо меня.
Так что да, можно сказать, я обожглась. И от досады с такой силой хлопнула дверью, что портрет основательницы женского отделения вздрогнул на стеле, точно висельник, который все, и съехал набок.
— И не мечтай упасть! В этой комнате никто и ничто не имеет права падать. Ни духом, ни с гвоздя… Я не допущу и намека на провал! — процедила в сторону портрета.
Основательница, которую слегка перекосило, безмолвно взирала на меня, всем своим видом будто отвечая: «Ну и зря! Я бы полюбовалась на твой провал. Наверняка он был бы очень эпичным и потряс местные устои».
В ответ на это я тоже потрясла. Кулаком. А после рухнула на кровать, уткнулась лицом в подушку и на миг замерла. В голове было гулко от пустоты, в висках стучало от бешеного пульса, а на губах… На них был он. Гадский малефик! Играть со мной вздумал! Я ему этот гамбит не прощу! Так врежу шахматной доской, что враз превращу нашу партию в спарринг!
Свет бы побрал этого темного с его объятьями, губами и главное — дурацким запахом, который теперь преследовал меня. Даже от подушки чудился тонкий флер вереска.
Перевернулась на спину и уставилась в потолок, где магические светильники уже начали мерцать, намекая, что все плохое закончится когда-нибудь, а день — прямо сейчас!
Но пока он еще теплится, как и моя надежда спасти отца. Сглотнула ком, который отчего-то поселился в горле. А после решительно выдохнула:
— Ты всего лишь оболочка. Анита. Набор костей и мышц, обтянутых кожей. И только. В пекло эмоции и чувства. Будь сильной. Холодной. Умной. Живым трупом, если не хочешь, чтоб отец на каторге превратился в мертвеца.
То, что штольни в Бирюзовых горах его погубят за месяц, если не раньше, с его-то слабым здоровьем — как пить дать. Враз представилась шахта. Холодная, ибо внутри северных скал не может быть тепло по определению, темная, узкая, с запахом рудного газа, который разъест и здоровые легкие на раз…
Видение, жуткое в своей неотвратимой реальности, ударило сознание наотмашь похлеще пощечины. Даже голова дернулась. И из нее вылетели последние воспоминания о малефике.
Главное, я заткнула ему рот. Да, поцелуем. Но и плевать. Важно, что этот тип не будет теперь болтать. А остальное — ерунда.
С такими мыслями села на кровати, скинула сапоги, стянула робу с твердым намерением ее сегодня постирать и натянула платье. Темно-синий шелк от Патрика, с серебряной вышивкой по вороту. Облегающее, строгое и всей своей элегантностью вопившее: смотрите, внутри меня настоящая леди!
Да, наряд был легким, но сел отлично, подчеркивая те мои достоинства, о которых я и не подозревала. В таком, несмотря на вечернюю прохладу, не было никакой возможности подхватить грудную горячку или сопли.
А вот в противном шерстяном свитере, что притаился в моем шкафу — еще как. Потому что он колол не только мою кожу, но и раздражал меня всю. А когда ты разгорячен от досады, то так легко простыть под малейшим ветерком чужого холодного осуждения.
Однако я эту шерстяную жуть все же с собой взяла. Потому что мама вязала, хотя она это дело ненавидела и держать спицы не очень-то умела… Другое дело — ритуальные кинжалы. Ими она в узел любого демона скрутить могла. Да и со сложнейшими плетениями арканов управлялась на раз! Парадокс семьи Кавацевич. Еще один…из многих.
В общем, моя рука просто не смогла выложить из саквояжа итог матушкиных трудов, который отлично бы подошел для массового поражения зомби. Те бы стояли и поражались до глубины своих отсутствующих в мертвых телах душ тому, как можно из ниток сотворить нечто среднее между рыбацкой сетью, удавкой висельника и плащ-палаткой. И сейчас эта страсть напоминала мне о том, кто я, откуда родом и из какого теста.
Глянула в зеркало и замерла на миг, поправляя заново заплетенную каштановую косу. Лицо — раскрасневшееся, губы — припухшие, глаза — блестят. И никакой гламуреи не нужно. Иначе стану слишком симпатичной. А это уже плохо. Во мне должны видеть деловую богатую наследницу, а не пустую красавицу.
Отлично. Закинула на плечо сумку — небольшую, но зачарованную, так что туда влез бы и дракон. Если очень постараться — даже целиком. А после выдохнула и отправилась в столовую, а по ощущениям — на бой.
Правда, тот был с ароматом сирени, что медом растекся по всей академии, и проходил под светом зачарованных потолочных шаров, что висели над столами, за которыми ужинали студенты.
С подносом в руках я нашла столик в углу, где уже сидели Найриша, Патрик, Антуан с Матильдой, и присела на свободный стул.
— Какое замечательное платье! Ради такого можно было и задержаться, — разом и похвалила, и попеняла Найриша элегантно, двумя пальцами отщипывая кусочки от пирога с угрем и ревенем — блюда, от цены которого у бесплатников разом сжались и сердце, и кошелек.
— Спасибо. Я решила, что просто не могу не надеть эту красоту, — протянула я, глянув на Патрика, который от моих слов буквально расцвел. А после взяла чашку с травяным чаем, сделала глоток и, прикрыв глаза, добавила: — Это просто божественно…
Не уточняя, что именно: напиток или наряд, — и не давая этого сделать другим, схватила вилку, нож и, отрезав первый кусочек запеченной утки с медвяным корнем — этакое нечто среднее между мясом и сладостью — засунула его в рот. Все. Я занята на ближайшее время экстазом. Аниту не кантовать!
И даже притворяться не пришлось: мясо было настолько нежное, что таяло на языке, оставляя после себя легкое сожаление, что ужин конечен, как и объем желудка.
Впрочем, предавалась чревоугодию я недолго. Ровно до того момента, как за нашим столом не появились новые лица.
И пришлось уделить все внимание им, а не уточке. А ее на тарелке осталось еще три четверти!
Впрочем, про эту птичку я вскоре забыла, ибо приземлившиеся за наш стол студенты оказались куда интереснее и полетом повыше. Адриан Грейвен — единственный наследник графского рода, которому должны были перейти несколько алхимических мануфактур. Но пока третьекурсник с темными волосами, голубыми глазами, смотревшими на мир с превосходствомВ светских хрониках Грейвена репортеры восхваляли. В «Студенческом сплетнике» о нем упоминали как о «человеке, который улыбается даже на экзамене по некромантии». Значит, либо дурак, либо железные нервы. Но я ставила на второе. У первого не могло бы быть столь идеального реноме.
Летиция Фарроу, которая присела за стол вместе с Адрианом, родилась в семье барона. Но главным ее достоинством был не титул, а состояние отца, которому могли бы позавидовать и многие герцоги. Эта миниатюрная, с кукольным лицом и чуть вздернутым носиком девица в бульварной прессе носила гордое имя «алмаз сезона» — ибо этой осенью, участвуя в бале дебютанток, была, по мнению света, лучшей среди прочих девиц.
Я же, прикинув, скольких конкуренток эта милая особа смогла обойти в столь нешуточном отборе на утонченную добродетель, сделала мысленную пометку: не поворачиваться к леди Летиции спиной. И не переходить ей без надобности дорогу. Ибо все эти алмазы, победительницы и королевы балов — те еще пираньи, которые устранят — и глазом не моргнут.