Страница 17 из 31
— Честно трудиться и честно врать… Не знаю даже, что из этого тяжелее…
— Чего ты хочешь? — не выдержала я.
— Предупредить, — отчеканил маг.
— А если я не внемлю твоему предупреждению, нажалуешься ректору? — нервы у меня хоть и были, точно стальные канаты, но натянутые до предела и над пропастью. Еще и с подвешенным грузом ответственности на них. Так что поскрипывали только так.
— Ну если ты настаиваешь… — усмехнулся этот гад.
Ну все! Он сам нарвался! И нет ни капли моей вины в том, что я его сейчас точно закопаю. Без лопаты даже! Хотя вариант с заступом и могилой все еще был заманчивым. Но увы. Сил для него у меня не было. Ни магических, ни физических. Такую тушу попробуй заклинанием еще завали, а потом и тягать нужно будет до ямы… а вот чего имелось в избытке — это коварства.
Потому я тихо-тихо прошептала:
— Кажется, мне сейчас будет дурно, я ничего не вижу.
Говорила тихо-тихо, между тем уловив движение в густых кустах жимолости, что росла сбоку неподалеку. Отлично! Вот и свидетели.
Главное, чтобы у этого малефика хорошая реакция оказалась не избирательной, а он сам ловким (в смысле умеющим ловить девиц, которые решили прогуляться в обморок и обратно) всегда, а не только вчера.
Едва заметно качнулась, стараясь, чтобы для кустового дозора это движение осталось незаметным, а маг дернулся, дабы меня подхватить. Кажется — всего один жест. Что в нем сложного? Но я за эти пару мгновений едва не сдохла от перенапряжения. Да мне было бы куда проще заполнить налоговые отчеты за год для фискального министерства (а эти казенные люди со своими формулярами те еще кровопийцы, которым настоящие вампиры в подметки не годятся) или хотя бы дракона угнать, чем быть одновременно невозмутимой и на грани падения, разоблачения, смирения… И много чего -ения. Да почти всего, кроме смущения.
Потому что для моего плана оно было лишним.
Малефик оказался парнем хватким: его рука легла на мою талию, предвосхищая падение.
Вот и все! Попался!
Чуть качнулась вперед, делая вид, что это не я сама, а ладонь малефика сгребла меня, притянув к сильному мужскому телу. А испуганная девица в моем лице тут совершенно ни при чем. Да! Вот так пусть кустообитатели и думают!
Меж тем наши с магом лица оказались так близко друг к другу, что почти касались носами.
Сделала вдох — непроизвольный, судорожный. Все же не каждый день я вешалась парням на шею. Да что там не каждый — никогда! Как-то не случилось…
А вот сейчас всего один этот гадский вдох — мир сузился до запаха. Горького. И свежего. Теплого и опасного одновременно. Дуба и вереска. Надежности и горечи. Потому как вересковые пустоши часто затягивают поля былой брани.
Малефик глянул на меня открыто и с вызовом. Так, что на миг мне показалось, он уже обо всем догадался. Да нет, быть того не может! А если даже и так — то не время отступать!
Темная макушка как раз удачно наклонилась, заслоняя меня от кустовых шпиков. И теперь осталось всего ничего: резко дернуться, как будто меня сжали в объятиях, и впиться губами в мужские губы. Быстро. Дерзко. Без спроса.
Нет. В моей жизни случались поцелуи. И даже не от одного парня. А целых двоих! Один — в старшем классе школы. Второй — на первом курсе. И из этого опыта я вынесла только одно: физическую близость слишком переоценивают и поэты, и художники, и торговцы. Последние вон даже праздник организовали: день влюбленных сердец. И назвали это время волшебным. Дескать, в него сбывается все! Не объясняя, что это все — то, что за год продать не удалось.
Так что здоровый цинизм во мне говорил: не стоит тратить время на такую ерунду, как поцелуи, но… Кажется, мне попался какой-то неправильный парень. Испорченный и… порочный.
Потому что не может быть столько опыта и умения у того, кто много не практиковался.
Губы. Горячие, страстные, твердые. От которых враз сделалось жарко, несмотря на вечернюю прохладу. А еще — приятно.
Особенно когда сильная мужская рука скользнула по талии, спине. Выше, меж лопаток, и пальцы зарылись в волосы, отчего и так растрепавшиеся косы наверняка превратились в абсолютное безобразие. Ну и плевать! Ибо, демоны подери, как же было хорошо.
Этот поцелуй был чистым исступлением. Когда шум в ушах и оглушающая тишина вокруг, когда жар кожи и холод враз подступившего мрака, что еще мгновение назад стыдливо прятался рядом с кустами, это бархат языка и сталь объятий.
Да, теперь малефик уже обнимал меня сам. Прижимал так, что я через одежду ощупала его напряженное твердое тело.
Маг целовал, словно я была кувшином с водой для изможденного в пустыне путника. Жадно. Большими глотками. А мне... мне в этот миг было не жалко. Да хоть всю осуши. Бери…
И он брал, даря всего себя в ответ. А мужские пальцы все скользили по спине — ныряя под ворот, поглаживая шею, которая стала вдруг невероятно чувствительной. И от этих поглаживаний у меня подкашиваются колени. Мне срочно нужна опора.
И рука вновь хватается за полу жилетки. Кажется, это уже входит у меня в привычку.
Ткань натягивается, пуговица, кажется, сейчас отлетит. А там, под сукном и батистом, бьется сердце. Я чувствую его удары. Сильные. Быстрые. Заполошные. В такт моим. Тем, что рождаются там, где под ребра словно плеснули жаром.
И сама не понимаю, как прикусываю мужские губы. Сначала верхнюю, потом нижнюю, и провожу по ним языком.
Малефик выдыхает — хрипло, с рваным рыком — и мужские пальцы сжимаются на моей талии так, что кажется — не отпустят вовсе. А мне не хочется, но надо!
Миг. Он еще не начался, но я уже знала, что буду вспоминать о нем не раз. Возможно, даже жалеть, но…
Секунда растянулась в целую вечность. Воздух загустел. Сердце загрохотало так громко, что, казалось, его слышно даже в кустах, где все будто затаилось.
Дернулась назад, вырываясь из рук мага. Его взгляд. Манящий. Затуманенный. В котором, точно в зеркале, отражалась растрепанная, раскрасневшаяся я.
Такой взгляд было вынести мне не по силам. И я зажмурилась. А после, не давая ни магу, ни себе опомниться, со всей силы залепила пощечину.
Кусты оживились. Кусты всколыхнулись и зашуршали. Но ненадолго. Тени, которых враз оказалось слишком много для раннего вечера, словно живые поползли к ним.
Но мне сейчас было не до игры света и мрака. У меня была своя. Нервов.
Звон от оплеухи еще не успел утихнуть, когда я тихо-тихо, в лучших традициях подколодной змеи, прошипела:
— Рискнешь настучать, хоть слово сказать обо мне ректору, даже намекнуть — и я тотчас оправдаюсь тем, что виной всему — уязвленное мужское самолюбие. Кто-то просто меня домогался, но обломался и теперь клевещет. Ибо за свои приставания получил оплеуху.
— Приставания? — протянул малефик, а я вдруг увидела, как тьма, расплескавшаяся в мужском взгляде, вдруг съеживается и словно покрывается корочкой льда из железного самоконтроля. — Забавно ты описываешь помощь… да и первой потянулась ко мне.
— Ну это с какой стороны посмотреть. Если из тех кустов, то… — я сделала паузу, а после на порядок громче, чтоб честному (и не очень) собранию в кустах было хорошо слышно, добавила: — Не смей угрожать мне! Иначе пожалеешь. И если нет живых свидетелей, я призову небеса и поклянусь своим даром!
А что?! Хороший шантаж, как истинная любовь, всегда должен быть взаимным!
Кусты затихли, словно в них что-то сдохло. Внезапно и скоропостижно. Наверное, чья-то совесть.
Я же приготовилась гордо и с победой покинуть это поле боя, когда услышала задумчивое:
— Я оценил и план, и реализацию… До последнего думал, что ты все же струсишь… — и малефик, развернувшись, ушел первым, оставив нас втроем: меня, удивление и притихшие кусты.