Страница 12 из 31
Глава 4
Комнаты для студенток-платниц располагались в западном крыле — там, где коридоры были шире, запахи — изящней, а под ногами даже были ковры. Не то чтобы шибко толстые, да и молью побитые… Но ковры же!
Я поднялась на второй этаж по лестнице, перила которой увивали драконьи хвосты, ну и все, что выше. Но хвостов и крыльев было особенно много. Видимо, чтоб аристократы не забывали, что деньги деньгами, но подвох может случиться у всех.
На двери моей комнаты висела табличка с фамилией «Бэтфлейм». Медная, блестящая, новая — в отличие от соседних, где гравировка местами стерлась: дополнительная оплата себя оправдывала. Но, как по мне, все дорогое, что можно было измерить деньгами, — это уже дешевка. Впрочем, это сугубо мое мнение, а не тех, кто создавал здешнюю обстановку.
Просторную, к слову. Слишком просторную для одной девицы. Одна кровать под балдахином, которая зиждилась посреди комнаты с ее шелковыми подушечками и вышитым бельем чего только стоила… Все это потянуло бы на месячную стипендию двоих бюджетников.
У окна возвышался письменный стол из темного дуба, инкрустированный перламутром. На стене висел портрет основательницы женского отделения, дамы с лицом, которое могло напугать даже лича.
Вот только вся эта роскошь мне претила. Я села за стол, достала чистый лист бумаги, перо и чернила. Мама — это святое. Ей нужно было ответить, неважно, что потом у меня извержение вулкана, цунами или иной катаклизм. Не напишу — и вовсе армагеддон будет. Так что рука вывела: «Дорогая мамочка» — я старалась, чтобы почерк был ровным, уверенным и не дрожал.
«Так рада, что папа в порядке. Спасибо за весточку. У меня все прекрасно. Преподаватели, как и прежде, меня ценят — декан филологического сказал, что у меня редкий аналитический склад ума. (Это правда: он произнес это вчера, когда я указала ему на особенности перевода крылатых фраз с ровийского…)»
Я закусила губу. Мама любила подробности и всегда хотела знать, как у меня дела, не голодаю ли, не обижают ли…
«Я была рада окунуться в дружескую атмосферу, — вывела, ничуть не слукавив: на ужине эта самая атмосфера была почти приятельской, — в этом году у меня есть ощущение, что у меня будет много новых знакомств и открытий».
Перо скрипело. Я писала быстро, почти не задумываясь. Потому что, если бы я задумалась — остановилась и не смогла бы продолжать.
А маму нельзя волновать недосказанностью.
«И самое главное. Я поговорила с ректором. Он — удивительный человек, способный извлекать положительные выводы даже из неутешительных событий и давать надежду отчаявшимся: он пообещал помочь со ссудой для папы. Говорит, академия заинтересована в талантливых студентах и может выдать целевой заем. Я уже подала документы. Осталось дождаться одобрения».
Ложь. Чистая, как слеза младенца, и холодная, как циничный расчет. Никакого ректора. Никакого займа. Но мама должна верить. Должна спать спокойно. У нее слабое сердце.
«Так что не волнуйся. У меня все получится. Папа вернется домой. Обещаю».
Я поставила точку и перечитала. А после свернула лист в аккуратный треугольник и только потом ощутила, как дрожат пальцы.
Обещаю.
Какое страшное слово. Я не имела права его выводить пером на бумаге. Но я его написала.
— Справимся, — выдохнула я в пустоту комнаты, озаренную лучами угасшего на закате солнца. Портрет основательницы смотрел на меня с осуждением. — Идите вы в… бульбу! — пожелала я этой леди с портрета. А после достала артефакт переброса и положила на него свернутое самолетиком письмо и ладонь сверху, представив в мыслях образ мамы. Послание, напитанное магией, встало на крыло, и я распахнула окно: даже если в человеке не было магии, всегда на помощь могли прийти амулеты и накопители.
Послание тотчас вылетело. А я еще долго смотрела ему вслед и, лишь когда закат угас, затворила створки, разделась, забралась под тяжелое шелковое одеяло и выключила свет.
Магические светильники потухли не сразу — заморгали, зашипели, будто обиженные кошки, и только потом погасли. Где-то за стеной кто-то храпел так, что стены дрожали. Соседка? Или призрак? В этой академии уже ничто не могло удивить.
Закрыла глаза, и перед внутренним взором встало лицо брюнета. Седая прядь. Черные глаза. Его холод, от которого мороз по коже, и тепло, от которого бросает в жар. Да чтоб его! Перевернулась на другой бок и заставила себя думать о деньгах, долгах и отце. О чем угодно, только не о малефике!
А утро встретило меня как сама неумолимость: установкой, что высплюсь я когда-нибудь потом, а пока нужно открывать глаза и дверь, ибо в последнюю молотили. Причем резко, требовательно, будто в коридоре стоял не один человек, а дисциплинарный комитет в полном составе.
— Леди Бэтфлейм! Вам посылка!
Свесилась с кровати, нашарила очки на тумбочке, нацепила их, запахнулась в халат и поплелась открывать. На пороге стоял бледный паренек — явно бюджетник, судя по застиранной робе, — и держал целую башню коробок, перевязанных шелковыми лентами.
— От господина Патрика Йоргана, — пискнул посыльный, пока я зевала оттого, что утро наступило раньше, чем я выспалась, и исчез. Даже «спасибо» сказать не успела.
Коробок, к слову, было пять. Я пересчитала. И открыла первую. Когда же увидела, что внутри, то ахнула. Платье. Темно-синий шелк с серебряной вышивкой по вороту и рукавам. Ткань переливалась, будто ткачихи вплели в нее звезду. Вторая упаковка — изумрудный бархат с кружевом. Третья — кремовый шелк, легкий, почти прозрачный, идеальный для учебы или чайной церемонии с подругами. Четвертая — плащ с меховой оторочкой. Пятая — аксессуары: перчатки, веер, шелковый пояс.
Прилагалась записка, выведенная каллиграфическим почерком:
«Леди Анита. Надеюсь, эти скромные образцы убедят вас в качестве нашего дома. Патрик Йорган, к вашим услугам. P.S. Вторая партия — через неделю».
— Скромные, — хмыкнула я, погладив шелк, который всем своим видом намекал, что это никакая не скромность, это — стратегия.
Что ж, значит, на ближайшее время вопрос с одеждой решен. Выбралась из коробок и… оделась в рабочую робу — ту самую, темно-синюю, с въевшимися в манжеты пятнами бульбяного сока. Ибо роскошь — хорошо, а практичность — лучше. В академии, конечно, не придирались к единой форме, но, сдается, на посадку все же лучше приходить не в вечернем наряде. Ибо понятие о последних у дисциплинарного комитета слегка извращенное: почему-то эти магики подразумевали под этим словом не красивые платья, а задания, которые стоит поручить студентам, чтобы они не были так счастливы.
Так что я не стала гробить подарки от Патрика, и отправилась на завтрак в рабочем, а после — на поле. Потому как хоть за отработку мы с Найришей и заплатили (ее деньгами), но страх иметь все же стоило и отмечаться тоже.
Поле встретило меня запахом свежей земли и тихим матом первокурсников.
Похоже, второй день для многих оказался тяжелее первого.
— Я так и не определилась: у меня после вчерашнего сильная утомленность или слабая мощность? — крикнула напарница, которая тоже пришла, исключительно чтобы засветиться, и сейчас показательно держалась за лопату, олицетворяя собой человека только-только вставшего, не проснувшегося, но уже уставшего.
— У тебя на это будет целый день, — заметила я, проходя мимо Арнаса, который уже копал, всем плугам на зависть. Был на месте. За четверых.
Я постояла минутку, глядя на залитое утренним солнцем поле, дождалась переклички, а после под отводом глаз, созданным Найришей, отправилась обратно в общежитие.
Ибо светские хроники сами себя не прочитают! Но сначала — переодеться. Потому как к студентке в робе в читальном зале могут быть вопросики. Благо вахтерша — Модеста Крок, женщина таких внушительных размеров, что, казалось, рвани она — и на воздух взлетит вся академия, на своем посту отсутствовала. Я выдохнула. Не то чтобы вновь не хотела узреть ее волосы, стянутые в тугую гульку на затылке, и лицо, красное, с прожилками, как будто она ежедневно выпивала по литру кипятка и закусывала канцелярскими скрепками. Просто отсутствие свидетелей в целом меня радовало…