Страница 13 из 77
Глава 8
Краснов собрался в Тольятти-старый в субботу, в начале октября.
Не специально — получилось, что в субботу. Пятница закончилась поздно, была длинная неделя с батуринской историей и новой процедурой по закупкам, и в пятницу вечером он сидел с бумагами и вдруг вспомнил, что обещал заехать к Коляну ещё в девяносто первом. Пять лет назад. Позвонил ему вечером — Колян снял трубку сам, сказал: давай, жду, в воскресенье или в субботу, как удобно.
Удобно было в субботу. Краснов выехал в десять.
Дорога через город шла мимо нового района — большие панельные дома, построенные под ВАЗ в семидесятых, теперь обросшие ларьками, стихийными рынками, пластиковыми вывесками. Между домами — торговые ряды, где продавали всё подряд: куртки из Турции, китайские термосы, польская косметика, кассеты, семечки в бумажных кулях. Краснов проезжал мимо медленно — здесь всегда были пробки по выходным, люди шли за покупками — и смотрел на это без осуждения, просто как на факт. Страна торговала, потому что производить было труднее. Это пройдёт. Или не пройдёт. Но пока — торговала.
Тольятти-старый был другим. Не старше — просто тише. Пятиэтажки хрущёвской застройки, дворы с тополями, детская площадка с облезшей краской. Здесь жили люди, которые работали на заводах до ВАЗа — на химии, на стройке, на кабельном. Многие уже не работали нигде.
Колян жил на третьем этаже. Краснов поднялся, позвонил.
Нина открыла дверь — он узнал её сразу, хотя не видел лет семь. Она постарела ровно настолько, насколько должна была постареть, — лицо то же, только чуть тяжелее, и волосы почти совсем седые. Посмотрела на него и улыбнулась просто, без театральности.
— Витя. Проходи.
В квартире пахло жареным луком и табаком — Колян курил. В коридоре стояли чужие ботинки, большие, мужские.
— Старший дома? — спросил Краснов.
— Нет, это соседские. — Нина забрала его куртку. — Старший в армии. Второй год уже.
— Как он там?
— Пишет редко. — Она сказала это без тревоги, просто констатировала. — Сам знаешь, как они пишут.
— Знаю.
— Коля! — крикнула она в сторону кухни.
Колян вышел из кухни с полотенцем на плече. Выглядел он — Краснов смотрел на него внимательно, по привычке — нормально. Немного раздался в плечах за эти годы, чуть больше морщин на лбу, но глаза те же: спокойные, чуть смешливые, без тени того надрыва, который Краснов видел у многих людей его круга в эти годы.
— Витёк. — Колян протянул руку. — Пять лет.
— Пять лет.
— Жирный стал, — сказал Колян, глядя на него.
— Ты тоже.
— Я — от пива. Ты — от чего?
— От сидячей работы.
Колян засмеялся. Потянул его на кухню.
Кухня была небольшая, как во всех этих квартирах, — стол у окна, два стула, холодильник «Саратов» с облупившейся ручкой. На подоконнике — горшок с геранью, несколько банок с крупой. Нина поставила на плиту чайник, нарезала колбасу, достала хлеб.
— Не надо, — сказал Краснов.
— Надо, — сказала Нина. — Ты с дороги.
— Я из другого конца города, не с дороги.
— Всё равно.
Она поставила тарелку и ушла — дала им поговорить. Краснов подумал, что за все годы, что он знал Нину, она всегда так делала: кормила, убирала, уходила. Без претензий, без разговоров о себе. Просто жила своё.
— Как она? — спросил Краснов тихо.
— Нина-то? — Колян налил чай. — Нормально. Работает в школе, уборщицей. Раньше была лаборанткой, но лабораторию сократили. — Он пожал плечами. — Не жалуется.
— Младшая как?
— Четырнадцать уже. — Колян взял кружку. — Хорошая девчонка. Учится нормально, хочет в педагогический. — Он усмехнулся. — Я ей говорю: куда угодно, только не в педагогический. А она: папа, ну ты что. Свои дети.
Краснов улыбнулся.
— Завод твой как?
— Работает. — Колян кивнул в сторону, в никуда, как кивают на что-то привычное. — Половину производства свернули, я перешёл на полставки. Но не закрылись — и то хорошо. Рядом у нас кабельный встал совсем, там четыреста человек на улицу вышло.
— Сам как?
— Подрабатываю. — Колян поставил кружку, потёр руки — привычка человека с мозолями. — Гараж у нас во дворе есть, кооперативный. Там ремонтирую, для своих. Двигатели, подвески. Руки есть, инструмент есть, народ идёт. Не богато, но нормально.
— Официально?
— Неофициально. — Колян посмотрел на него прямо. — Виктор Семёнович, ты меня не агитируй. Я понимаю. Но чтобы официально — надо регистрировать, платить, отчитываться. Это всё время и деньги, которых у меня нет. Пока так.
— Я не агитирую, — сказал Краснов. — Просто спрашиваю.
— Ну вот — так.
Они помолчали. За окном во дворе кричали дети, кто-то гнал велосипед по асфальту. Осеннее утро, негромкое.
— Витёк, — сказал Колян. — А ты сам как?
— Нормально.
— Я не про директора. — Колян смотрел на него. — Я знаю, что у тебя на заводе нормально — ты бы иначе сидел. Я про тебя спрашиваю. Как человек.
Краснов взял кружку. Она была горячая, и он держал её двумя руками — не потому что холодно, просто так.
Колян умел спрашивать вот так. Без подготовки, без подхода. Просто прямо, и при этом не давил — спрашивал и ждал.
— Устал, — сказал Краснов.
Он не планировал это говорить. Слово вышло само, и он не стал его обратно забирать.
— Давно устал? — спросил Колян.
— Давно.
— Сильно?
Краснов подумал.
— Не так, чтобы не справляться. — Он говорил медленно, подбирая. — Справляюсь. Просто… раньше это было тяжело и интересно. Сейчас иногда бывает просто тяжело.
— Иногда, — повторил Колян.
— Иногда.
— Это нормально, — сказал Колян. — Я так понимаю.
— Ты тоже устаёшь?
— По-другому. — Колян взял колбасу, положил на хлеб, смотрел на это. — У меня проще. Я устаю от конкретного — руки болят, спина. Отдохнул — прошло. У тебя, я думаю, не так.
— Не так.
— У тебя голова устаёт. — Колян сказал это без жалости — просто называл вещи. — Это другой вид. Отдохнуть от него труднее, потому что голова не выключается.
Краснов смотрел на него.
— Ты откуда знаешь?
— Я тебя двадцать лет знаю, Витёк. — Колян положил бутерброд обратно на тарелку. — Ты с семьдесят седьмого такой: всё время что-то в голове крутится. Раньше — резец, потом карточки, потом что-то ещё. Сейчас — завод весь целиком. Это не выключить.
— Нет, — согласился Краснов.
— Рита знает?
— Знает.
— Ну и хорошо. — Колян взял кружку. — Значит, не один.