Страница 10 из 43
— Главное, ты маме об этом не говори. И вообще лучше ничего не произноси, — отозвалась я.
С призрачной мы условились, что она отправляется со мной только при условии, что не выдаст себя ничем. Ни случайным словом, ни шорохом, ни своей рыжей призрачной визуализацией. Иначе у матушки будет о-о-очень много вопросов.
И, хотя я знала неугомонный и своевольный характер ба и вполне отдавала себе отчет, что отчебучить она может все что угодно, не смогла сказать «нет» на ее просьбу увидеть дочь. Но, чтобы экзорцистка живая не учуяла дух усопшей, решено было, что ба пересидит весь визит в зачарованном кулоне. Сила, заключенная в нем, была немалой, так что вполне могла скрыть призрачные эманации.
— А я и не собиралась, — донесся приглушенный голос Бру. — Знаешь ли, удовольствие ниже среднего, когда дочь выставляет из дома. Но с Марисы станется, не разобравшись, меня и из этого мира выставить.
— Бабуля.. — мученически простонала я.
— Молчу-молчу, — заверила та. Правда, хватило ее ровно на пять минут.
Меж тем я шла, жмурясь от весеннего солнца. Столица жила своей обычной жизнью: спешили куда-то люди, гремели самоходные экипажи, а из уличной пекарни «Три колоса», где я, будучи школьницей, любила перехватить булочку, доносился аромат свежего хлеба, корицы и горячих сплетен, которыми обменивались покупательницы. Все как всегда. На прежних местах. И родительский дом тоже.
Он находился на тихой улочке, в тени старых каштанов, которые уже распустили свои белые «свечки». Не самый богатый район. Но уютный.
Я на миг замерла у калитки, глядя на стены, которые помнили мое детство, двери — мои первые шаги, а подоконники — папины травы, которые он сушил для успокоительных настоек. Ибо экзорцизм — дело нервное, здесь без стога валерианы так же тяжело, как без ритуального клинка.
А крыльцо помнило мой отъезд в университет: традиционно в центре столицы высших учебных заведений не было — все на окраинах и выселках от города, ибо магическая академия — все равно что одно большое разрывное проклятие, с учетом числа необученных магов в ее стенах, которые со своей силой могут и не совладать, и разнести все окрест так, что никакой купол не спасет.
А простые университеты, для бездарей вроде меня, из солидарности не стали строить. Чтобы магикам не так обидно было. Потому и вышло, что мне тоже пришлось уехать, как поступила на лингвистический. Но я всегда старалась приезжать на выходные. И мама традиционно меня ждала и встречала.
Правда после ареста дом мы продали, чтобы погасить длоги, но новый покупатель позволил нам пожить в нем до середины лета. А дальше.. Мы с мамой не загадывали.
Вот и сегодня она уже была в прихожей — на этот раз еще сильнее похудевшая, но с живыми, горячими глазами. Она раскинула руки и обняла меня. Крепко-крепко. Прижала к груди, и я ощутила, как ее сердце бьется: быстро, нервно, заполошно. И от этого уже у меня перехватило дыхание.
— Анита! — Матушка расцеловала меня в обе щеки.
— Мамуля, — я обняла ее в ответ, чувствуя, как в горле встает ком, — как ты?
— Все хорошо, — она лгала. — А ты? Как учеба? Преподаватели не обижают? Похудела-то как!
— Все замечательно, — я тоже врала с самой искренней улыбкой. — Декан нахваливает. Говорит, мои переводы лучшие!
— Я так и знала! — Мама просияла. Да, порой выбивая вселенцев (правда, казалось, что вместе с ними и дух из их носителя), Мариса Кавацевич была грозна. Но сейчас, дома, она держалась по-иному. Даже ее тьма, что обычно растекалась под мамиными ногами, словно съежилась до невыразительной, почти обычной тени. Как же папин арест матушку подкосил.. Мне захотелось ее обнять в ответ, защитить.. А мама меж тем добавила: — Ты у меня умница. Пойдем на кухню, я приготовила твои любимые клецки.
Я послушно двинулась за ней, чувствуя на груди тепло кулона, в котором бабуля осуждающе и грозно (зная Бру, иначе просто быть не могло) молчала. Правда, не знаю, что ее возмущало больше: то, как мама превратилась в бледную тень самой себя прежней, или то, что она, Брунгильда Тросо, экзорцист в шестом поколении, пряталась от собственной дочери, как какой-то воришка от стражника.
— Мам, — спросила я, усаживаясь за кухонный стол, на котором уже стояла тарелка, полная супа с клецками, — у тебя сердце.. как?
— Нормально, — она махнула рукой. — Лекарь сказал, главное — не нервничать.
— Вот ты и не переживай..
— Это как умирающему сказать: ты не подыхай, или роженице, из которой дитя вот-вот появится, — потерпи, — фыркнула мама.
— Все будет хорошо, — выдохнула я и положила свою руку поверх ее.
Мама посмотрела на меня с печалью человека, который готовился принять неизбежное.
У меня в горле встал ком. И суп я ела через силу, лишь бы порадовать матушку. Она старалась, сметану, зелень добавила вон.. А потом рассказала ей выдуманную историю о том, как лингвисты спорят о тонах рассветного наречия. Мама слушала, смеялась в нужных местах, и я чувствовала, как ложь въедается в меня.
Бабуля же молчала: держала и данное слово, и просто все свои слова при себе. Хотя, как по мне, лучше бы заговорила. Может, так удалось бы избавиться от щемящего чувства в душе.. Правда, взамен я бы обзавелась головной болью, но это был бы неплохой обмен.
Правда, даже когда я поднялась в свою комнату и легла в постель, единственное, на что расщедрилась бабуля, было:
— Не думала я, что все так..
И вновь затихла. А утром мы поехали с мамой на свидание к отцу.
Прингорская тюрьма находилась на восточной окраине столицы, за старой городской стеной. Ее величали не иначе как «Живым погостом», и это название было, мягко говоря, преуменьшением.
Мы прошли через первый пропускной пункт — массивные ворота из черного металла, несмотря на их немалый вес, даже не скрипнули. Стражники в тяжелых доспехах изучали наши документы так долго, будто надеялись найти в них что-то запрещенное или хотя бы странное. Да хоть упоминание нор и котиков или радуги. Но канцеляристские строки текста разрешения на свидание несли в себе сухость, строгость и страдания для читателя.
Второй пункт оказался проверкой личных вещей. У меня забрали сумку, оставили только кулон как украшение. Стражник поднес его к артефакту, который загорелся зеленым, похоже не признав в камушке опасное орудие для побега. Затем нас с мамой пропустили дальше.