Тиллинхэст

Ясное небо раннего рассвета сменилось серыми облаками, но внутри церкви было светло, голо и почти без мебели. Он так и не заменил старые скамьи-ящики, и пространство было открытым. Как и дом, церковь никогда не была электрифицирована. Латунные канделябры, потерявшие блеск, свисали со свода на бледных шнурах, с помощью которых их можно было поднимать и опускать. Свечей не было — он никогда не приходил в церковь ночью.

Кафедра, маленькая и из необработанного дерева, всё ещё стояла там, где была, когда он был мальчиком. Спереди к ней был прикреплён деревянный подставка для книг, а рядом с ним — старая латунная скоба, которая когда-то держала песочные часы. Песочные часы, в отличие от скамей, не пострадали от вандализма в отсутствие Тиллинхэста. Его отец убрал их, когда он был ребёнком — он счёл их присутствие неподобающим для божественного дела проповеди.

Тиллинхэст осмотрел свод от места над головой до передней части церкви, проверяя наличие влажных пятен. На потолке, чуть выше северной стены, было небольшое обесцвечивание, но оно было не хуже, чем раньше. Не повод для беспокойства. Должен ли он сжечь и церковь? Нет, нужды нет. И в любом случае, ему пришлось бы сделать это сначала, а затем вернуться в дом, и за это время кто-нибудь мог бы прийти из города. Если кто-то другой хотел её, он был не против.

Тиллинхэст прошёл по нефу, глядя вверх на окна. Окно в северо-восточном углу имело несколько разбитых стёкол, которые он закрыл фанерой, но в остальном они, казалось, держались хорошо. Он подошёл к кафедре. За ней в карнизе был зазор, в котором иногда гнездились птицы, и он хотел проверить, не повреждены ли там доски.

Он услышал шум. Машина въезжала на поляну, паркуясь перед церковью. Он затаил дыхание и прислушался. Дверцы машины открылись, затем захлопнулись. Он слышал голос, но не мог разобрать слов. Шаги захрустели по гравию перед церковью. Дверь скрипнула, затем открылась. Очень медленно Тиллинхэст повернулся. Ему казалось, что его глаза непроизвольно закрываются. Зубы были стиснуты. На мгновение он задумался, не присесть ли за кафедрой, пока незнакомец не уйдёт. Но это было абсурдно. Он должен был встретить их лицом.

В дверях стояла женщина. У неё были светлые волосы, собранные назад, и она была в чёрной парке, расстёгнутой спереди, чтобы вместить ребёнка, которого она несла на груди лицом от себя. Два лица смотрели на него, две пары глаз разглядывали его. Он чувствовал их запах.

Лицо женщины было светлым и открытым, но когда она посмотрела на него — и, вероятно, подумал Тиллинхэст, когда она ждала, что он что-то скажет, — по нему пробежала тень. — Надеюсь, я не помешала, — сказала она. Ребёнок завозился и забил ногами.

— Нет, — сказал Тиллинхэст, — вы не помешали. Он уже месяцами не произносил ни слова, а теперь они стучали в его окна, бродили по его церкви. Почему они не оставляли его в покое? Тиллинхэст попытался улыбнуться, попытался смягчить выражение лица. В конце концов, нечему было мешать. Тиллинхэст понял, что его кулаки сжаты, и он разжал руки, пытаясь расслабить их.

Женщина, казалось, восприняла это как приглашение, улыбнулась и зашагала к нему. Тиллинхэсту пришлось сделать усилие, чтобы не отступить от неё. Это было глупо, но он боялся, что она не остановится, что она будет продолжать идти на него, пока они не столкнутся. Он думал, что должен заговорить, но не мог придумать, что сказать.

— Вы проводите крещения? — спросила она. Она сцепила руки на груди ребёнка и большими пальцами тёрла верхнюю часть его плеч.

Тиллинхэст старался не смотреть на младенца. — Какого вы вероисповедания? — автоматически спросил он. Его голос был слабым и звучал заложено. Он поднёс руку ко рту и прочистил горло. Он чувствовал тепло, исходящее от женщины, дуновение её дыхания, стоя на месте. Он стиснул зубы.

Женщина пожала плечами. — Никакого, на самом деле. Мы недавно в городе. Я видела указатель на дороге. Это красивое место, и я подумала, знаете, — много колодцев, одна река. Она убрала руки от ребёнка, подняла левую и закусила край ногтя большого пальца.

— Много колодцев, одна река, — повторил Тиллинхэст.

— Да, — сказала женщина. — Ну, знаете, много церквей или религий или чего-то там, но один Бог?

— Я понимаю, что это значит, — сказал Тиллинхэст, и даже себе самому его голос показался серым и шепчущим. В нём было слишком много воздуха.

Женщина прищурилась, затем снова улыбнулась. — Какого вероисповедания эта церковь? — спросила она, наклонив голову набок. — Может быть, я буду такой.

— У неё нет конкретного, — сказал он. — Она независимая. Он подумал об отце, увидел в памяти спину преподобного, удаляющуюся на лошади от дома.

— Но христианская? — спросила женщина. Ребёнок издал булькающий звук, и она начала слегка подпрыгивать, сгибая и выпрямляя колени.

Что-то застряло в горле Тиллинхэста, и он закашлялся, прижав ладони к лицу. Что это было? Пылинка? Маленькое насекомое? — Христианская, — сказал он. — Да, конечно.

— Вы больны? — с беспокойством спросила женщина. Она протянула левую руку к руке Тиллинхэста. Ногти, как он заметил, были покрыты бледно-розовым лаком, но края уже стёрлись. На ней было кольцо, но на среднем пальце.

Тиллинхэст отшатнулся, и женщина опустила руку. — Всё в порядке, спасибо, — сказал он. — Я не болен. Запах стал сильнее теперь, когда они стояли так близко. Духи женщины были приторно-сладкими, а одежда пахла стиральным порошком. Кроме того, от неё исходил тёплый, чуть землистый запах, свойственный всем живым телам. Её кожа выглядела гладкой и мягкой. Ребёнок пах иначе. Тиллинхэст откинул голову назад. Ему не хотелось об этом думать.

— Так вы можете? — спросила она. — Можете крестить его? — Женщина взяла руки ребёнка и слегка потрясла ими. — Его зовут Лиам, — сказала она тоном, который предполагал, что это может повлиять на решение.

Ребёнок засмеялся, и Тиллинхэст наконец посмотрел на него как следует. Его глаза были большими и тёмными, кожа очень тонкой и гладкой на вид. У него были круглые розовые щёки. Тиллинхэст был поражён, увидев, что ребёнок смотрит на него в ответ, глаза скользят по его лицу и груди, маленькие ручки тянутся с любопытством. Он также заметил, что на верхней губе ребёнка была небольшая расщелина, доходившая до основания носа. Не рана, а маленькая трещинка, которая, казалось, выросла такой. Щель расширялась, когда ребёнок улыбался, показывая мягкие розовые дёсны, маленький язычок.