Тиллинхэст

— Вон в том ящике, — сказала Сара. В её речи появилась лёгкая невнятность. Она перебирала вещи в коробке, листы пожелтевшей бумаги, маленькие сшитые книжечки.

— Ты рылась в моих вещах, — сказал Тиллинхэст.

Сара пожала плечами. Не поднимая глаз от коробки, она сказала: — Ты солгал.

— Прости?

Она сунула руку в карман джинсов и достала что-то. Оно блеснуло в свете свечи. Она протянула ему. Тиллинхэст не сразу понял, что это. Он приблизился и протянул руку, и Сара уронила предмет ему в ладонь. Он узнал прикосновение, тяжесть, форму. — Мои часы, — сказал он. Прошло так много времени с тех пор, как он держал их, но они, казалось, идеально ложились в ладонь, почти сразу согреваясь там. Когда он думал о своей жизни, он думал об одной нити, протянутой через целый континент — о чём-то настолько тонком, размотанном на таком огромном расстоянии, что утверждать какую-либо преемственность по всей её длине, говорить, что один конец осмысленно связан с другим, казалось абсурдом. Но часы! Это было похоже на то, как если бы он сжимал себя вместе, как будто на мгновение он мог почувствовать, что тот молодой человек, которым он когда-то был, и то существо, которым он стал сейчас, могли быть одним целым.

— Это было в коробке, — сказала Сара. — Со всеми мелкими вещами. Кольцами и прочим. У мамы это было.

Тиллинхэст повертел их в руке, рассматривая гравировку на задней крышке. Преподобный С. Тиллинхэст.

— Извини, — сказала она. — Я сломала их. Я не хотела. — Она снова посмотрела в коробку. — Это всё ты, — сказала Сара. Она подняла паспорт в бумажной обложке. — Разные имена, но твоя фотография.

— Да, — сказал Тиллинхэст. — Это всё я.

— В этом сказано, что ты родился в 1950, — сказала она. — А в этом — что ты родился в 1925, и тебя зовут Тейт Лиланд.

— Да, — сказал Тиллинхэст. — У меня их много.

— В этом свидетельстве о рождении, — сказала Сара, говоря медленно, потому что она одновременно читала, поднося бумагу близко к лицу, — сказано, что ты родился в 1865. А в этом, — она подняла тонкий белый лист, — сказано, что ты родился в 1984 и тебя на самом деле зовут Джордж Сканлан.

— Да, — сказал он.

— Ты преступник? — спросила она.

— Не совсем, — сказал Тиллинхэст. Он был, конечно, но, возможно, не в том смысле, который она имела в виду.

— Где ты взял всё это? — спросила она.

Тиллинхэст откинул голову назад и посмотрел на пожелтевший потолок, на трещину, идущую от края лепной розетки к углу у окна. — Большинство я купил у фальшивомонетчиков. Пару я сделал сам, но я не очень хорош в этом. А теперь они стали более совершенными, так что я не думаю, что смогу делать это и дальше.

Сара закрыла глаза и кивнула про себя. Её руки держали коробку на коленях. — Зачем они тебе? Зачем тебе старые? Зачем тебе что-то, где сказано, что ты родился в 1865?

— Они помогают мне ориентироваться в мире, — сказал он.

— Это не совсем ответ, — сказала Сара.

— Нет, наверное, нет, — признал Тиллинхэст. Он попытался снова. — У меня очень необычный образ жизни.

— Необычный образ жизни, — повторила Сара.

— Да, — сказал Тиллинхэст.

— И сколько тебе лет на самом деле? Ты не можешь быть таким старым.

— Я старше, чем выгляжу, — снова сказал он. Ему казалось, что он говорит это постоянно. Разговор истощал его; ему приходилось подавлять сильное желание просто рассказать девушке всё. Было бы замечательно, думал он, признаться во всём, выложить всё начистоту и позволить кому-то ещё участвовать в управлении этим. Целая жизнь тайн, тающих на глазах. Иногда, когда он писал своё признание, он испытывал крошечный вкус того огромного облегчения, которое, он знал, получит, если изольёт всё перед Сарой, позволит этому просто вытечь из него. С другой стороны, она определённо уйдёт, если он расскажет ей всё. И всё же это должно будет когда-нибудь выйти наружу. Это был настоящий баланс, которого он пытался достичь; он не должен вводить её в заблуждение и должен стараться не напугать её до бегства.

Он сел рядом с Сарой на диван. Они не касались друг друга, но были очень близко. Между их плечами был зазор примерно в три дюйма. Она всё ещё была теплее, чем он, он чувствовал это. Когда она вдыхала и выдыхала, диван под ними шевелился. Он чувствовал её запах. Теперь не было мыла, духов или стирального порошка. Только запах её тела, в котором всё ещё сохранялся животный запах других людей, но был и намёк на тот аромат, который он связывал с Линой, похожий на запах лесной подстилки. Возможно, он исходил от его собственного тела, а не от неё вовсе. Или, возможно, он просто воображал это.

Сара переложила коробку из-под обуви на коленях. Тиллинхэст мог заглянуть внутрь и увидел переплетение бумаг, некоторые пожелтевшие и хрупкие от времени, некоторые порванные. Он мельком увидел среди них фотографии, изображение за изображением его собственного лица. Одно и то же выражение на каждой, одна и та же причёска. На нескольких он носил очки, он помнил, но это было самое большое разнообразие. Некоторые фотографии были чёрно-белыми, а некоторые цветными. Сара провела кончиками пальцев по документам наверху коробки.

— Ты ведь правда очень странный, да? — спросила она. — Типа, ты что-то другое.

Тиллинхэст попытался сказать «да», но что-то застряло в горле, и слово было едва слышно. Он кивнул.

— И ты думаешь, я такая же каким-то образом?

Он снова посмотрел на потрескавшуюся лепную розетку, с которой свисала люстра. — Я думаю, да. Я надеялся, что ошибаюсь.

— А Лина? — спросила Сара. — Она тоже такая же?

Лицо Тиллинхэста горело. — Да, — сказал он.

— Как думаешь, поэтому она меня бросила? — спросила Сара.

Он не мог придумать, как ответить. Он пытался найти что-то, что нужно сказать, правильное, что успокоило бы её, приободрило, но при этом звучало бы достаточно правдиво, чтобы убедить её, чтобы она позволила себя убедить.

Он слишком долго молчал. Сара продолжила: — Ты тоже уйдёшь? — спросила она.

На этот раз он заговорил быстро: — Нет, — сказал он. — И тебе тоже не нужно уходить. Ты можешь остаться со мной столько, сколько захочешь.