Тиллинхэст

Тиллинхэст посмотрел на мужчину, лежащего лицом вниз в грязи. Складки на спине его рубашки растягивались и сжимались в такт дыханию. Тиллинхэст нагнулся и повернул голову мужчины набок, чтобы тот не вдыхал грязь. Он упал лицом вниз, и у него шла кровь носом. Тиллинхэст резко отвернулся, шагнул к стене из шлакоблоков полупостроенного гаража и прижался лбом к холодному бетону, закрыв глаза. Всего минуту, через минуту всё будет в порядке. Тиллинхэст убрал молоток обратно в карман. Пальцы левой руки покалывало от воспоминания об ударе. Это было то, от чего его должно было тошнить, но теперь, так близко к мужчине, достаточно близко, чтобы чувствовать исходящее от него тепло, атакованный запахом крови, капающей из носа на пыльную землю, это было почти приятно.

Перевернув мужчину на спину, Тиллинхэст затащил его в сидячее положение, затем, глубоко согнув колени, поднял его на ноги. Он повернул тело так, чтобы оно обмякло у него на груди, голова мужчины свесилась на правое плечо Тиллинхэста. Он был тяжёлым и очень тёплым. Его сломанный нос издавал мягкие влажные звуки при дыхании. Отсюда, слегка присев, Тиллинхэст смог взвалить тело на плечи. Белая пластиковая каска упала, когда мужчина рухнул, и Тиллинхэст оставил её где лежала. По его опыту, лучше было оставлять вещи — так оставалось меньше предметов, от которых нужно было избавляться потом. Он донёс мужчину до машины, одной рукой открыл багажник и позволил телу упасть внутрь.

Обратная дорога всегда была труднее, чем путь туда. Тело Тиллинхэста гудело от странной энергии. Всё, на что он смотрел, казалось, пульсировало и сверкало. Ему приходилось быть осторожным, чтобы не ехать слишком быстро и не позволять воображению, которое неудержимо тянулось к тяжёлому тёплому предмету в багажнике, взять верх. Через день он будет говорить себе, что ненавидит всё это, что делать это снова и снова — ужасная судьба, невыносимый образ жизни. Но сейчас он был полон предвкушения, скользя между вялым оцепенением и мучительной бдительностью. Он слишком резко затормозил, выезжая на съезд, и машина сзади просигналила. Тиллинхэст трижды хлопнул себя ладонью по щеке — напоминание сохранять концентрацию ещё хотя бы немного.

Вернувшись в дом, Тиллинхэст занёс мужчину внутрь, спустился по каменным ступеням в подвал и уложил его на земляной пол. Он опустился на колени у ног мужчины, развязал шнурки на его ботинках и снял их. На чёрных носках были дыры: одна на большом пальце правой ноги, другая — на мизинце левой. Тиллинхэсту не терпелось начать; всё тело гудело, кожа покалывала, но он заставил себя подняться наверх, опустить жалюзи, раздеться и аккуратно повесить сложенную одежду на кресло в кабинете. Из правого верхнего ящика стола он достал перочинный нож, который наточил накануне в качестве подготовки. Тиллинхэст спустился в подвал. Мужчина лежал там, где его оставили, грудь медленно поднималась и опускалась. На гладко выбритых щеках играл румянец. Кровь из носа окрасила верхнюю губу и тонкой струйкой стекала к уху.

Тиллинхэст опустился на колени над мужчиной, по одной ноге с каждой стороны его груди. Он положил руку на подбородок мужчины и повернул голову набок. Пальцами он нащупал наружную яремную вену. Остриём перочинного ножа Тиллинхэст сделал надрез вдоль неё длиной примерно в три дюйма. Кровотечение началось немедленно.

В этот момент он всегда терял контроль, и потом редко помнил, что произошло, хотя состояние его собственного тела, как и тел его жертв, говорило достаточно ясно.

Когда всё было кончено, он раздел мужчину и завернул его в белую простыню. Он собрал одежду и вещи мужчины и отнёс их наверх, в кухню, где разложил на деревянной стойке. Тиллинхэст просмотрел бумажник мужчины. Там были водительские права с именем — Дэниел Марин — и адресом во Флориде. Тиллинхэст положил права, бумажник, одежду и ботинки в печь. Ключи он оставил на стойке — от них он избавится позже, выбросит из окна машины, проезжая по мосту.

Как всегда после этого, он чувствовал себя прекрасно. Конечности были длинными и расслабленными, его согревало тепло, глаза остро различали детали. Сквозь открытую дверцу печи он видел, как горят вещи Дэниела Марина, и пламя восхищало его, как и запахи — благородный древесный дым, едкий запах горящей резиновой подошвы, слабый, угасающий аромат живого тела.

Тиллинхэст наполнил металлическое ведро водой из кухонного крана и умылся. Вода была очень холодной, но он не возражал. Напротив, он предпочитал её. Кровь на его руках, груди, шее и лице высохла и стала ржаво-коричневой, но когда он тёр её фланелевой тряпкой, смоченной в ведре, она смывалась розоватой, вновь увлажнённой, но бескровной. Омыв кожу, он взял маленькую щёточку и почистил кожу вокруг и под ногтями — там обычно застревали следы. Деревянной зубочисткой он прочистил зубы. Затем он встал перед печью и ждал, пока кожа высохнет. Вещи Дэниела Марина, как он видел, уже почти полностью сгорели. Когда они исчезли, Тиллинхэст закрыл печь и поднялся наверх переодеться в чистую одежду.

Наступила ночь. По своему обыкновению Тиллинхэст отправился на прогулку в лес и наслаждался богатством мира: воздух, пахнущий чисто и сыро, с лёгким привкусом дыма из печи; звуки движения животных в подлеске; гул насекомых; лёгкие бризы, играющие среди деревьев; глубокие синие и зелёные тона ночного леса; а над головой — белые точки звёзд. На севере небо слабо светилось от огней города. Раньше такого не было, когда он был мальчиком. Но это было давно. Он постоял, глядя на это, затем продолжил свой путь сквозь деревья.

Глава вторая

Тиллинхэст вышел из леса, когда над холмами за домом занимался рассвет. Небо было жёлто-белым и пустым, безоблачным. Он только начинал чувствовать усталость — первый признак того, что вчерашний подъём спадал. Наступало время для работы: он уже достаточно успокоился, чтобы действовать разумно, но ещё не был парализован спадом, который, как он знал, был неизбежен. На перилах крыльца сидел крупный блестящий ворон, который каркнул на него, когда он приблизился. Тиллинхэст старался не смотреть на него. Птица совсем не боялась его и даже не сдвинулась с места, когда он прошёл мимо и вошёл через заднюю дверь.