Страница 279 из 915
Глава 23
Голова кружится и пульсирует одновременно. Даже не знаю, что из этого хуже. В горле такая сухость, словно я в жизни не пила воды. Отчаянно желая пить, я разлепляю один глаз. У меня такой сушняк, что, кажется, я сейчас умру. Меня устроит любая жидкость. Я бы пила из туалетного бачка, не будь у меня выбора. Но сначала надо понять, ходят ли еще ноги.
В комнате почти темно. Но несколько лучей света пробиваются сквозь задернутые занавески и впиваются в меня, как кинжалы. Приложив ладонь козырьком к глазам, я оглядываю поле боя. Пустые бутылки валяются на приколоченном к полу столике: две из-под вина, одна от самбуки и початая бутылка водки без крышки. От запаха у меня возникает рвотный позыв, и, чтобы не запачкать плед, я быстро откидываю его в сторону. Когда я сажусь, меня уже не столько беспокоит тошнота, сколько тяжесть в голове. Она словно вот-вот скатится с плеч, такая она большая и тяжелая.
– Боже, о боже мой, – стенаю я, пытаясь вспомнить, что же было ночью. Я не впервые страдаю провалами в памяти после попойки, и мысль об этом тут же тянет за собой воспоминание о той ночи на пляже. Меня вроде не похитили, не изнасиловали, но на этом плюсы закончились. А когда правую голень сводит судорогой, я с криком скукоживаюсь, наконец заметив, что лежу на г-образном диване, а подо мной вроде как влажный пол. – Соберись, ради всего святого, – запаниковав, увещеваю я себя.
Что именно произошло ночью? Что я сделала? В попытке собрать недостающие части картины я, пошатываясь, встаю и хватаюсь за кухонную столешницу. Раздвинув шторы, выглядываю в окно и вижу лишь воду и тростник. Лодка Гейл. «Великосветская дама». Память наконец возвращается. Как я, рыдая, ехала сюда вчера вечером. Что до этого случилось в закусочной, когда я решила, будто передо мной Маркус, и еще раньше – когда поняла, что кто-то спал на моей кровати. Твою ж мать, простите за мой французский, но я все равно плохо все помню. Вроде как Джордж позвонил Гейл и попросил меня забрать, потому что я не хотела, чтобы Джим видел меня в таком состоянии. А затем алкоголь потек рекой. Остальное – в непроглядном тумане.
– Гейл, – сипло зову я, желая убедиться, что все в порядке, я не нарушила никаких границ приличия и мы все еще подруги. И еще больше мне хочется узнать, в чем именно я ей по пьяни призналась.
Неужели во всем?
Отворив дверь в спальню Гейл, я разглядываю незастеленную постель и такой бардак, какой бывает в комнате подростка. Нижнее белье разбросано по полу, а детские влажные салфетки валяются рядом с испачканной тушью подушкой. Я хватаю стоящий у постели стакан с водой и залпом его осушаю, поморщившись от боли. Вода слегка теплая, а на стекле следы помады, но мне все равно.
Надо пописать, чтобы не замочить панталоны – что в моем возрасте не редкость, и все равно это ужасно стыдно. Отодвинув раздвижную дверь в ванную, я втискиваюсь внутрь. Морщась от неприятного ощущения, которое доставляет мне опорожняющийся мочевой пузырь, я напрудониваю целое море, а заодно включаю кран и, ухитрившись подставить под него губы, лакаю, как собака.
Мне становится немного лучше; по выходе из ванной я включаю камбузную плиту и ставлю на конфорку старомодный чайник со свистком, досадуя, что он будет закипать целую вечность. Здесь густо пахнет соляркой – моторный отсек расположен прямо рядом с кухней. Порывшись в поисках молока и надеясь, что оно свежее, ведь хозяйские навыки Гейл оставляют желать лучшего, я замечаю записку, прижатую к холодильнику магнитом с надписью «Просекко предупреждает». Поморщившись при упоминании просекко, я узнаю почерк Гейл, на сей раз неожиданно аккуратный, и вижу, что записка предназначается мне.
«Доброе утро, соня. Мне надо было уехать на работу к восьми. Я пыталась тебя разбудить, но ты не поддалась. Надеюсь, у тебя не сильно болит голова. В любом случае, оно того стоило. Лол. Оставайся сколько захочешь, я напишу позже. XXХ».
Немного успокоившись, я с улыбкой вспоминаю, как кто-то, теперь понятно, что Гейл, пытался разбудить меня ни свет ни заря, когда было еще темно. Она даже оставила у дивана чашку черного кофе, а значит, она все еще со мной разговаривает. Она не оставила бы три поцелуйчика в записке, если бы злилась. Гейл прямодушна. Она скорее обидит собеседника, высказав ему неприглядную правду, чем будет играть в игры.
Могу предположить, что я не выдала ей своих страхов насчет Маркуса и того, что случилось в ту ночь. А даже если выдала свой постыдный секрет, ее это не тронуло, и она меня поняла. Иначе она отказалась бы со мной общаться и не оставила бы мне кофе. Желай она меня добить, она бы уже это сделала и я проснулась бы в тюрьме, а не на ее лодке.
Мне повезло, что я так легко отделалась!
Даже если я все вспомню, в чем сильно сомневаюсь, лучше не заговаривать с ней о том, что я ей выболтала, по крайней мере, если она сама не затронет эту тему. Так же как и с ее ложью про подружку Джима, я решаю и в этот раз спрятать голову в песок и молчать. В любом случае ее выходка пошла мне на пользу, сблизив меня с Джимом и дочерями. Хотя все равно неприятно. О чем еще Гейл мне лгала?
Заметив гору скомканной одежды и лежащий поверх коричневый конверт, я пугаюсь до мурашек. Не могу поверить, что до сих пор не прочитала письмо миссис Бушар. И удивлена, что Гейл не заставила меня это сделать. Это первое, с чего она бы начала. Подняв конверт, я изучающе верчу его в руках. Он не распечатан. И никто, кроме меня, не узнает о его содержимом, если я сама не предам его огласке. Решив, что сейчас самое время его открыть, я накидываю на шелковую пижаму Гейл куртку, ощущая приятную тяжесть телефона в кармане. Втискиваю ноги тридцать девятого размера в ее маленькие кроксы, пока пальцы не сжимает с носков и пятки не зависают над полом. И наконец иду к кухонному ящику, где Гейл хранит сигареты и коллекцию ярких зажигалок, а потом выхожу на улицу, вдыхая холодный воздух, и поднимаюсь по ступеням на корму лодки.
Воздух достаточно сырой и прохладный, чтобы пробрать меня до костей. Низкое солнце бледно-желтого цвета совсем не освещает ландшафт, который в более приятные дни кишит живностью. Сейчас же только две туповатые коричневые птички прыгают с тростинки на тростинку в поисках ничего не подозревающих насекомых. Лодка надежно спрятана за камышами от гуляющих поблизости собачников и любителей наблюдать за птицами. Я никогда не понимала, почему Гейл, которая не любит ни природу, ни ее созданий, решила жить на лодке, разве что ей не приходится платить аренду.