Страница 8 из 63
— А если меня заставили?спросила я. — Если мне угрожали? Если я сделала это не по своей
воле?
Он замер. На его лице на мгновение мелькнуло что-то… Неуверенность? Сомнение? Но они тут же
исчезли, сменённые прежней ледяной маской.
— Ложь, — сказал он. — Это всё пустые оправдания лгуньи!
Я шагнула к нему. Теперь нас разделял всего один шаг. Я чувствовала жар его тела, слышала
его дыхание. Неровное, прерывистое.
— Вы называете меня лгуньей, ваша светлость, — сказала я, и мой голос дрожал, но не от
страха,а от злости. — А вы сами? Вы дали мне шанс объясниться? Вы спросили меня, что
произошло? Вы хоть на минуту предположили, что я могла быть не виновата?
Он молчал. Только желваки ходили на его скулах.
— Нет, — продолжила я. — Вы просто развернулись и уехали. Вы оставили меня в чужом доме, с
вашей матерью, которая смотрит на меня как на грязь под ногтями. Вы приехали сюда и устроили
этот… Этот балаган. — Я обвела рукой гостиную. — И теперь вы стоите передо мной, пьяный, с
бокалом в руке, и смеете называть меня лгуньей?
— Как вы смеете! — Он сделал ещё шаг, и теперь мы стояли так близко, что я видела отражение
свечей в его глазах. — Вы приехали в мой дом, вы оскорбляете меня перед моими гостями, вы…
— Ваш дом? «-перебила я. — Это и дом тоже. Я ваша жена. Или вы забыли?
— Я ничего не забыл, — прошипел он. — Я не забыл, как вы стояли в оранжерее, как вы
целовали этого… Этого маляра. Я не забыл, как вы смотрели на него. И я не забуду этого
никогда.
— Тогда зачем вы женились на мне? — спросила я. — Зачем вы пришли в церковь? Зачем
произносили клятвы?
Он посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом. И в этом взгляде я увидела то, чего не
ожидала. Боль. Настоящую, живую боль, которую он прятал за яростью и бренди.
— Потому что я — дурак, — сказал он тихо. — Потому что я надеялся, что смогу простить.
Потому что я…-Он замолчал, сжал челюсти и отвернулся.
В гостиной по-прежнему было тихо. Гости замерли, глядя на нас. Женщины на диване притихли,
прижавшись к своим кавалерам. Даже брюнетка опустила бутылку.
— Ваша светлость, — раздался голос дворецкого из коридора. — Комната для герцогини
подготовлена.
Грейсон не оборачивался. Он смотрел в стену, на чучело лисы, которое скалилось в ответ.
— Вы можете остаться, — сказал он наконец. Голос его был ровным, почти безразличным, но я
видела, как напряжены его плечи, как побелели костяшки пальцев, сжимающих бокал. — У вас
будет своя спальня. Вы не будете появляться в моём кабинете. Вы не будете вмешиваться в мои
дела.
— А вы не будете меня оскорблять, — добавила я. — И не будете приказывать мне уехать. Я
останусь здесь столько, сколько сочту нужным.
Он усмехнулся. Горько, одними уголками губ.
— Договорились.
— Договорились, — сказала я.
Я повернулась к выходу, но на пороге остановилась и обернулась.
Он стоял всё там же, у камина, в круге жёлтого света. Бокал в его руке дрожал или это у
меня дрожали руки? Я не могла понять.
— Ваша светлость, — произнесла я. — Вы сегодня много выпили.
— А вам какое дело? — спросил он, не поворачиваясь.
— Никакого, — ответила я. — Просто завтра у вас будет болеть голова. А мне будет жаль, что
мы не поговорили по-настоящему.
Я вышла.
В коридоре меня ждала Молли, белая как мел, прижимающая к груди саквояж.
— Ваша светлость, — прошептала она. — Вы живы?
— Жива, — ответила я. — И никуда отсюда не уезжаю. Проводите меня в мою комнату.
*****
Комната оказалась на втором этаже, в конце длинного коридора. Она была небольшой, но
уютной. Камин, в котором уже горел огонь, кровать с пологом из тёмно-синего бархата, трюмо,
платяной шкаф. У окна стояло кресло-качалка, а на столике — графин с водой и стакан.
Молли помогла мне раздеться, расшнуровала корсет, подала ночную сорочку из тонкого батиста.
Я отпустила её, сказав, что справлюсь сама.
Оставшись одна, я подошла к окну.
Дождь всё ещё шёл. Внизу, под моими окнами, был сад — запущенный, тёмный, с голыми ветвями
деревьев, которые хлестал ветер. Где-то в доме снова заиграли на фортепиано — теперь уже
тише, словно музыкант устал или выпил лишнего.
Я слышала голоса, смех, звон бокалов. Грейсон продолжал веселиться со своими гостями,
словно мой приезд ничего не изменил. Но я знала, что изменил. Я видела его лицо, когда он
сказал «потому что я — дурак». Я видела боль в его глазах.
Он любил Аурелию. Ту, настоящую. И её предательство (или то, что он считал предательством)
разбило его.
Но он не знал правды. И я не знала. Но я собиралась узнать.
Я села в кресло-качалку и закрыла глаза.
Прошло, наверное, около часа. Дождь стих, превратившись в мелкую морось. В доме постепенно
затихали голоса. Гости, видимо, разошлись по комнатам или уснули прямо в гостиной.
Фортепиано замолкло.
Я уже начала засыпать, когда услышала шаги в коридоре.
Тяжёлые, нетвёрдые, с паузами между шагами.
Я открыла глаза и села прямо. Сердце забилось быстрее.
Шаги приближались. Они остановились у моей двери.
Тишина. Я слышала тяжелое дыхание. чужое, с хрипотцой.
Потом дверь открылась.
Грейсон стоял на пороге.
Он был без сюртука, в одной рубашке, которая выбилась из брюк и висела неровно. Волосы
растрепались, падая на глаза. Бокала в руке не было, но запах бренди ударил в нос, как
только он переступил порог.
— Ваша светлость, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Вы ошиблись дверью.
Он не ответил. Он вошёл в комнату, закрыл за собой дверь и прислонился к ней спиной.
— Вы, — сказал он, глядя на меня мутными, тяжёлыми глазами. — Зачем вы приехали?
— Я уже ответила на этот вопрос, — сказала я, поднимаясь с кресла. — Я приехала к мужу.
— Вы мне не жена, — произнёс он, и в голосе его прозвучало что-то детское, словно он был
обиженным мальчишкой. — Вы — самозванка. Вы — та, кто разбила мне сердце.
Я подошла к нему на два шага, но не слишком близко.
— Я не разбивала вам сердце, — сказала я, на мгновение забыв об осторожности. — Я не знаю,
что произошло между вами и той женщиной, которую вы называете Аурелией. Но это была не я.
— Как вы это не вы? — Он нахмурился, словно пытался понять сложную математическую задачу. —