Страница 7 из 63
Глава 2
Глава 2
Я шагнула через порог, и дом принял меня.
Внутри было тепло — слишком тепло, словно зажгли все камины не жалея дров. Пахло дымом,
воском, дорогими сигарами и ещё чем-то сладковатым, приторным, от чего у меня защекотало в
носу. Этот запах витал в воздухе, оседал на шторах, на коврах, на кожаных переплётах книг,
которые я заметила в маленькой библиотеке слева от входа.
— Ваша светлость, — раздался за спиной голос дворецкого. — Я должен доложить его светлости
о вашем прибытии.
— Не утруждайтесь, — ответила я, не оборачиваясь. — Я сама доложу о себе.
И пошла на звук.
Коридор был длинным, с высоким потолком, с канделябрами на стенах, в которых догорали
свечи. Половики глушили шаги, но я слышала собственное дыхание. Ровное, спокойное, хотя
сердце колотилось где-то в горле. С каждой секундой шум становился громче. Фортепиано,
женский смех, мужские голоса, звон бокалов… Всё это сливалось в один пьяный, разгульный гул.
Я повернула за угол и оказалась в большой гостиной.
Свет свечей и камина заливал комнату жёлтым, дрожащим светом. На стенах висели охотничьи
трофеи. Рога оленей, чучела лис, старые ружья, — и в этом свете они казались живыми,
подглядывающими за происходящим. Посередине стоял длинный стол, заваленный бутылками,
тарелками с объедками, картами и пеплом от сигар. На полу валялись скомканные салфетки и ещё
что-то, что я не стала разглядывать.
На диване, развалясь, сидели трое мужчин в расстёгнутых сюртуках. У одного из них галстук
съехал набок, у другого рубашка выбилась из брюк. Две женщины в ярких платьях, слишком ярких
для этого дома и этого часа, сидели у них на коленях. Одна из них, брюнетка с густо
накрашенными губами, пила прямо из горлышка бутылки. Другая, белокурая, с растрёпанными
локонами, сидела на коленях у мужчины с красным лицом и чмокала его в щёку.
У камина, с бокалом в руке, стоял четвёртый мужчина.
Он повернулся, когда я вошла.
Я увидела его впервые, но сразу поняла, кто это. Не потому, что кто-то сказал мне. Не
потому, что я что-то вспомнила. Просто он смотрел на меня так, как может смотреть только
мужчина, имеющий на это право. Собственнически. Враждебно. И в то же время в его взгляде
было что-то ещё, чего я не могла разобрать, но что заставило моё сердце пропустить удар.
На нём не было сюртука, только белая рубашка, расстёгнутая у ворота, открывающая ключицы и
начало груди, и тёмные бриджи. Волосы, тёмные и густые, падали на лоб небрежными прядями. Он
был высоким, намного выше меня, и широкоплечим, с резкими чертами лица, которые в другом
освещении могли бы показаться красивыми. Сейчас они казались просто опасными. Его глаза
серые, с зеленоватым отливом, как море перед бурей — смотрели на меня из-под полуопущенных
век, и в них не было ни капли тепла.
Он был пьян. Не так, чтобы не стоять на ногах, но достаточно, чтобы взгляд стал тяжёлым, а
движения — резкими, как у человека, который с трудом сдерживает себя. Бокал в его руке был
почти полным, но он не пил — просто сжимал его, словно искал опору.
— А это ещё кто? — спросил один из мужчин, тот, что сидел на диване с брюнеткой. Он
прищурился, разглядывая меня, и его губы расплылись в пьяной ухмылке. — Новая игрушка,
Грейсон? Признайся, ты заказал её по почте?
Кто-то засмеялся. Женщины захихикали. Блондинка на коленях у краснолицего даже захлопала в
ладоши.
Грейсон не смеялся. Он смотрел на меня, и я смотрела на него, и между нами, через всю эту
гостиную, наполненную дымом и чужим весельем, протянулась нить. Тонкая, звенящая, как
струна, которую вот-вот перережут.
— Что вы здесь делаете? — спросил он. Голос был низким, хриплым, и в нём не было ни
удивления, ни радости. Только холодная, ледяная ярость, приправленная бренди.
Я не знала, что произошло между ним и той женщиной, чьё тело я попала. Я не знала, почему
он бросил её в день свадьбы. Я не знала, кто эти люди и почему они смеются надо мной.
Но я знала одно: я не собиралась стоять на пороге собственного дома как непрошеная гостья.
И уж точно я не собиралась позволять какому-то пьяному герцогу запугать меня.
— Я приехала к мужу-сказала я, и мой голос прозвучал ровно, хотя внутри всё дрожало. — Это
считается преступлением?
На диване перестали смеяться. Брюнетка округлила глаза, и бутылка в её руке замерла на
полпути к губам.
— К мужу? — переспросила она, поворачиваясь к Грейсону. — Так это же…
— Молчать! — бросил Грейсон, не глядя на неё. Он сделал шаг ко мне. — Я приказал вам
оставаться в Хоторн-хаусе. Я ясно выразился.
— А я захотела приехать сюда, — сказала я, не двигаясь с места. — И, кажется, мои желания
для меня важнее, чем ваши.
Он сделал ещё шаг. Теперь нас разделяло меньше трёх шагов. Я чувствовала запах бренди,
исходивший от него, и запах дыма, въевшийся в его рубашку, и ещё что-то — мыло, дорогой
одеколон, и чисто мужской запах, который заставил мои ноздри раздуться.
— Вы нарушили мой приказ, — произнёс он тихо, так, чтобы слышала только я. — Вы приехали
без приглашения. Вы опозорите меня перед гостями.
— Это вы опозорили меня,ответила я так же тихо, чувствуя, как гнев поднимается в груди
горячей волной. — Вы бросили меня в день свадьбы. Вы уехали, не сказав ни слова. Вы устроили
здесь… Это — я повела рукой, обводя гостиную, развал на столе, женщин на коленях, пустые
бутылки, — а я всего лишь приехала в дом своего мужа. Где, по закону, имею полное право
находиться.
— Закон? — переспросил он, и в его голосе появилась насмешка. — Вы решили заговорить о
законе? Вы, которая целовалась с другим мужчиной за день до свадьбы?
В гостиной стало тихо. Даже фортепиано, которое до этого бренчало где-то в углу, замолкло.
Все смотрели на нас.
Я сжала кулаки под плащом.
— Я не знаю, что вы видели, — сказала я, глядя ему прямо в глаза. — Я не знаю, что вам
сказали. Но я знаю одно: вы не спросили меня. Вы не дали мне сказать ни слова. Вы вынесли
приговор, даже не выслушав обвиняемую.
— А что тут слушать? — Он усмехнулся, но в усмешке не было веселья. Только горечь. — Я
видел своими глазами. Вы целовались с ним. Вы положили руки ему на плечи. Вы не
сопротивлялись.