Страница 31 из 63
Глава 10
Глава 10
Я медленно поднялась к себе, держась за перила. Ноги дрожали. Не от усталости, от
напряжения этого долгого дня. Слишком много событий для одного существа, которое всего два
дня назад открыло глаза в чужом теле.
Молли уже ждала меня в спальне. Её ловкие пальцы распустили мои волосы, расстегнули крючки
платья, ослабили шнуровку корсета. Я дышала полной грудью, наслаждаясь свободой, и смотрела
в окно на тёмный сад, где ветер качал голые ветви.
— Вы сегодня устали, ваша светлость, — заметила Молли, аккуратно перекладывая платье на
стул.
— Устала, — согласилась я, растирая онемевшие плечи. — Идите спать, Молли. Я сама
управлюсь.
Девушка колебалась, переминаясь с ноги на ногу, но кивнула и вышла, пожелав мне спокойной
ночи.
Я осталась одна. Надела ночную сорочку — тонкую, батистовую, с кружевами на груди и
рукавах, и села в кресло у камина. Огонь почти догорел, но в комнате ещё держалось тепло. Я
подбросила полено, и пламя вспыхнуло с новой силой, отбрасывая пляшущие тени на стены, на
полог кровати, на тёмное стекло окна.
Мысли текли медленно, как талая вода.
Грейсон в зелёном сюртуке. Грейсон, читающий стихи Вордсворта. Грейсон, который ловил
лягушек в детстве и верил их обещаниям. Он был смешным, напыщенным, невыносимым, и в то же
время трогательным. Под всей этой герцогской бронёй прятался мальчик, который хотел, чтобы
его любили.
А потом приехал его брат.
Эдмунд. Я сразу почувствовала в нём что-то не то. Его улыбка была слишком сладкой, взгляд
слишком цепким. Он смотрел на меня так, будто оценивал товар на рынке. И при этом он был
похож на Грейсона. Те же серые глаза, те же тёмные волосы,но в нём не было той внутренней
силы, той честности, которую я начинала различать в муже.
Грейсон подозревал брата. Я видела это по тому, как он сжимал кулаки, как напрягались его
плечи, когда Эдмунд смотрел на меня. Он не говорил мне всего, но я догадывалась: он думает,
что Эдмунд мог быть причастен к тому, что произошло в оранжерее.
Но зачем Эдмунду разрушать брак брата? Из зависти? Из-за наследства? Грейсон говорил, что
тот вечно в долгах. Может быть, он надеялся, что если Грейсон не родит наследника, титул
перейдёт к нему?
Я потёрла виски. Слишком много загадок для одной женщины, которая всего два дня назад была
дизайнером интерьеров в Москве и единственной проблемой был выбор обоев для гостиной.
Но я была здесь. И я должна была распутать этот клубок. Ради себя. Ради Аурелии, в чьё тело
я попала. Ради правды.
Я подошла к кровати, откинула тяжёлое стёганое одеяло и легла. Подушки пахли лавандой,
простыни были прохладными и гладкими. Я закрыла глаза и попыталась уснуть, но сон не шёл.
Перед моим внутренним взором стоял Грейсон. То, как он смотрел на меня сегодня в гостиной,
когда я делала вид, что читаю книгу. Как его взгляд скользил по моему лицу, по шее, по
рукам. Как он сказал: «Вы хорошая жена. Лучше, чем я заслуживаю».
Он не знал, кто я на самом деле. Он не знал, что я не Аурелия. И если он узнает, что будет
тогда? Он выгонит меня? Запрёт в сумасшедшем доме? Или… Поверит?
Я не знала. И боялась узнать.
Где-то в доме пробили часы. Один удар, потом второй, третий. Три часа ночи. Я всё ещё не
спала.
А потом я услышала шаги.
Тяжёлые, нетвёрдые. Они приближались по коридору. Я замерла, прислушиваясь. Сердце забилось
где-то у горла.
Шаги остановились у моей двери.
Там была тишина и слышалось только чужое дыхание.
Потом дверь открылась.
Грейсон стоял на пороге.
Он был в одной белой рубашке, расстёгнутой у ворота, с закатанными рукавами. Его волосы
растрепались, падая на глаза, делая его похожим на мальчишку, который только что встал с
постели. На ногах не было сапог, только чулки. В одной руке он держал бутылку бренди —
наполовину пустую. От него пахло спиртным, дымом и ещё чем-то. Мылом, кожей, мужским
запахом, от которого у меня перехватило дыхание.
— Грейсон, — выдохнула я, садясь на кровати и натягивая одеяло до подбородка. — Который
час? Вы не можете…
— Могу, — перебил меня Грейсон, переступая порог.
Он вошёл в комнату нетвёрдой походкой, задев плечом дверной косяк. Бутылка в его руке
качнулась, и янтарная жидкость плеснула на пол, оставив тёмное пятно на светлом дереве.
— Вы пьяны, — констатировала я, хотя это было очевидно без слов.
— Немного, — ответил он. Голос был низким, хриплым, почти неузнаваемым, словно говорил
кто-то другой, более уставший и более честный. — Совсем немного.
— Вам нужно идти в свою спальню.
— Не хочу.
Грейсон прошёл к креслу у камина и рухнул в него, тяжело, неловко, как мешок с мукой.
Бутылку поставил на пол у ног, прислонив к резной ножке.
— Я хочу побыть с вами, — произнёс он, уставившись на огонь.
Я молчала. Сердце колотилось так сильно, что, казалось, вот-вот выскочит из груди. Я не
знала, что делать. Позвать слуг? Вытолкать его? Или… Оставить?
— Вы сегодня были прекрасны, — сказал Грейсон, не глядя на меня. — В голубом платье. Я
люблю, когда вы надеваете голубое. Оно делает ваши глаза…-Он запнулся, провёл ладонью по
лицу, пытаясь собрать мысли. — Не серыми, а синими. Как море в хорошую погоду.
Я не знала, что ответить. Комплимент от пьяного мужа, это всё равно комплимент.
— Вы говорите глупости, ваша светлость, — выдавила я, стараясь придать голосу строгость.
— Глупости? — Грейсон повернул ко мне голову. В свете камина его глаза блестели. — Я говорю
правду. Самую настоящую правду. Я хотел сказать это сегодня за ужином, но не мог. Эдмунд
сидел и смотрел на вас, и я… Я ревновал.
Я замерла, перестав дышать.
— Ревновали?
— Как безумец, — выдохнул он. — Я видел, как он на вас смотрит, и хотел вышвырнуть его вон.
Вы моя жена. Моя. А он… Он не имеет права.
— Он ваш брат, — напомнила я.
— Брат, который завидует мне с детства, — ответил он, и в голосе его зазвучала горечь. —
Брат, который проигрывает состояния в карты и требует, чтобы я платил. Брат, который…
Грейсон не закончил. Он замолчал, уставившись в огонь, и я видела, как напряжены его плечи,
как побелели костяшки пальцев, сжимающих подлокотники кресла.
— Который что? — тихо спросила я.