Страница 16 из 63
Глава 5
Глава 5
Грейсон стоял у скамьи, на которой лежала его одежда, и смотрел на дверь, за которой только
что исчезла Аурелия.
Она ушла. Хлопнула дверью. Не сильно, но достаточно, чтобы эхо разнеслось по гроту. Теперь
в помещении было тихо, только вода плескалась о бортики бассейна да капало где-то с потолка.
Он не двигался. Стоял голый, мокрый, сжимая в руке полотенце, которое так и не поднёс к
телу. Вода стекала по груди, по животу, по ногам, собиралась в лужицу на каменном полу.
Грейсон не чувствовал холода. Он вообще ничего не чувствовал, кроме пульсирующего, почти
болезненного желания, которое скрутило внутренности в тугой узел.
— Проклятье, — прошептал он одними губами.
Грейсон хотел Аурелию. Он хотел эту женщину — свою жену, которую он бросил, которую
ненавидел, которой не верил. Он желал её так неистово, что дыхание сбивалось и рвалось из
груди, руки дрожали от жгучего нетерпения, а внизу разгоралось тугое, почти мучительное
напряжение, не оставлявшее ни тени сомнения в силе его желания.
Грейсон хотел её, когда она стояла на пороге и смотрела на него — не на его лицо, а на его
тело, и не могла скрыть этого взгляда, как ни старалась. Он хотел её, когда она говорила о
разводе, о свободе, о том, что не будет жить с мужчиной, который её ненавидит. Грейсон хотел
её, когда она согласилась на его условие — родить наследника, и в её глазах вспыхнул тот
самый огонь, который он увидел вчера вечером.
Грейсон провёл рукой по лицу, стирая капли воды, и тяжело выдохнул.
Он был зол. Зол на себя, на Аврелию, на всё это проклятое положение, в котором он оказался.
Он герцог Уэстклифф, один из богатейших людей Англии, мужчина, которого боялись и уважали, и
он не мог справиться с собственным телом, которое тянулось к женщине, предавшей его.
«А если она не предавала?» — вдруг послышался внутренний голос. — «А если она говорит
правду?»
Грейсон тут же отогнал эту мысль. Аурелия была опасной. Если он поверит ей,если позволит
себе поверить, что та ночь в оранжерее была не тем, чем казалась,тогда вся его жизнь за
последние дни превратится в фарс. Тогда его гнев, его отъезд, его унижение — всё окажется
напрасным. Тогда он будет не прав.
А Грейсон не мог быть не прав. Он был герцогом. Он всегда был прав.
Грейсон наконец взял полотенце и начал вытираться. Резкими, злыми движениями, растирая кожу
до красноты. Он вытер грудь, живот, руки, ноги, потом набросил полотенце на плечи и подошёл
к скамье, где лежала одежда.
Грейсон одевался медленно, с трудом застёгивая пуговицы на рубашке — пальцы не слушались,
дрожали. Он вспомнил лицо Аурелии, когда она смотрела на его шрам. Её глаза расширились,
губы приоткрылись, и она замерла, как лань перед бегством. Она хотела убежать. Но не
убежала. Она стояла и смотрела.
И он стоял и смотрел на неё. На её платье — скромное, тёмно-синее, с высоким воротником,
которое скрывало всё, что должно быть скрыто, но при этом подчёркивало тонкую талию и
округлость бёдер. На её волосы уложенные в простой узел, из которого несколько прядей
выбились и падали на шею, и он хотел убрать их, провести пальцами по её затылку, наклониться
и…
Грейсон затянул шейный платок так сильно, что чуть не задушил себя, и ослабил узел.
— Харрис! — крикнул он, хотя не знал, услышит ли его дворецкий.
Дверь открылась почти сразу. Харрис стоял на пороге с непроницаемым лицом, делая вид, что
не замечает, в каком состоянии находится его хозяин.
— Вы звали, ваша светлость?
— Принесите бренди в мой кабинет, приказал Грейсон. — И распорядитесь, чтобы через час
подали завтрак в малой столовой. Я буду завтракать один.
— Слушаюсь, ваша светлость, — ответил Харрис и исчез.
Грейсон натянул сапоги, поправил сюртук и вышел из грота. Он шёл по коридору быстрым шагом,
не глядя по сторонам. Слуги, попадавшиеся навстречу, прижимались к стенам и опускали глаза.
Они знали: когда герцог в таком настроении, лучше не попадаться ему под руку.
В кабинете уже горел камин, и на столе стоял графин с бренди и пустой бокал. Грейсон налил
себе щедрую порцию, выпил залпом, не чувствуя вкуса, и налил ещё.
Он сел в кресло у камина и уставился на огонь.
«Ты дурак, Грейсон», — сказал он себе. «Ты сам загнал себя в ловушку. Ты сам предложил
Аурелии сделку. Ты сам сказал: роди мне наследника и будь свободна. Что ты ожидал? Что она
бросится тебе на шею? Что она скажет: „О да, ваша светлость, я с радостью рожу вам сына,
потому что я безумно вас люблю“?»
Аурелия не бросилась. Она согласилась. Холодно, спокойно, как будто речь шла о покупке
лошади или аренде дома. Она поставила свои условия, он принял их, и они ударили по рукам.
Аурелия не дрожала, когда говорила о ребёнке. Она не краснела, не опускала глаза. Она
смотрела на него в упор, и в её взгляде не было ни страха, ни желания — только холодная
решимость.
И это бесило его больше всего.
Грейсон хотел, чтобы Аурелия боялась. Хотел, чтобы она умоляла. Хотел, чтобы она плакала и
говорила, что не виновата, что он должен ей верить, что она сделает всё, что он скажет,
только бы он не выгонял её.
Вместо этого его дражайшая супруга приехала сама. Ворвалась в его дом, в его гостиную, в
его жизнь. Устроила скандал при гостях. Обвинила его в том, что он её не выслушал. И
заставила его — его, герцога Уэстклиффа! — оправдываться.
Грейсон допил второй бокал и налил третий.
Он думал о том, как Аурелия стояла на пороге грота. Как её глаза скользнули по его телу.
Быстро, украдкой, но он всё видел. Он видел, как расширились её зрачки, как приоткрылись
губы, как дрогнули ресницы. Она хотела его. Он был в этом уверен. Она хотела его так же
сильно, как он хотел её, но она не показывала этого. Она прятала желание под маской
холодного спокойствия.
«Она играет», — подумал он. «Она играет в недотрогу, в оскорблённую добродетель, в женщину,
которую можно купить за свободу. Но я видел её глаза. Я знаю, что она чувствует».
Грейсон поставил бокал на стол и провёл рукой по лицу. Голова слегка кружилась — бренди
давал о себе знать, но не так, как вчера. Сегодня он пил не для того, чтобы забыться. Он
пил, чтобы успокоиться.
Это не помогало.
В дверь постучали.