Страница 14 из 63
— Как на наглеца! — ответила я, стараясь не смотреть ниже его подбородка.
— Неправда, — возразил он. — Вы смотрите на меня, как женщина смотрит на мужчину. Впервые с
тех пор, как мы знакомы.
— Вы ошибаетесь, — сказала я, но голос мой дрогнул.
— Я никогда не ошибаюсь, — парировал он. — Особенно когда дело касается женщин.
Грейсон опёрся локтями о край бассейна и чуть приподнялся, так что вода спустилась ещё
ниже, открывая его живот и верхнюю часть бёдер. Я сделала ещё шаг назад и упёрлась спиной в
дверной косяк.
— Зачем вы пришли, Аурелия? — поинтересовался он, и насмешка исчезла из его голоса. — Вы
хотели что-то сказать? Говорите.
Я глубоко вздохнула, стараясь унять дрожь.
— Я пришла сказать, что если вы мне не верите,если вы по-прежнему считаете меня лгуньей и
предательницей, — то нам лучше расстаться. Я прошу развода.
Грейсон замер. Его лицо, ещё секунду назад насмешливое и расслабленное, окаменело.
— Развода? — переспросил он тихо.
— Да, — утвердительно сказала я. — Развода. Или раздельного проживания. Я не собираюсь жить
с мужчиной, который смотрит на меня как на врага и каждую ночь пьёт бренди с сомнительными
женщинами.
Он молчал. Течение в бассейне успокоилась, и в тишине было слышно, как где-то капает вода.
— Вы не можете просить развода, — сказал наконец Грейсон. — Женщина не может просить
развода. Это решает мужчина.
— В церкви перед Богом мы давали клятвы друг другу, — спокойно ответила я. — Значит, и
просить развода мы можем друг у друга. И я прошу.
Он выпрямился во весь рост, и я увидела его целиком — мокрого, обнажённого, и прекрасного в
своей ярости. Вода стекала по его груди, по животу, по бёдрам, и я заставила себя смотреть
ему в глаза.
— Вы не понимаете, чего просите, — сказал Грейсон, и в его голосе зазвучали стальные ноты.
— Развод — это скандал. Это позор для обеих семей. Вы будете изгоем. Ни один порядочный дом
не примет вас. Ни одна женщина не подаст вам руки. Вы умрёте в одиночестве, в какой-нибудь
деревушке, под чужим именем.
— Я готова, — сказала я. — Лучше одиночество, чем жизнь с человеком, который меня
ненавидит.
— Я не ненавижу вас, — сказал он тихо.
— Тогда что вы чувствуете? — спросила я.
Грейсон не ответил. Он смотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом, и я видела, как на его
скулах ходят желваки.
— Я не дам вам развода, — наконец выпалил он.
— Тогда я уеду, — ответила я. — Я вернусь в Хоторн-хаус или сниму дом в Лондоне. Буду жить
отдельно. Вы будете платить мне содержание, как и положено по закону, и мы не будем
видеться.
— Вы не можете уехать без моего разрешения, — возразил он.
— Могу, — гневно ответила я. — И уеду!
Грейсон вышел из бассейна.
Я не ожидала этого. Я думала, он будет спорить, кричать, угрожать — но не выходить из воды,
не стоять передо мной голым, с катящимися по телу каплями, с мокрыми волосами, прилипшими к
лицу. Он был великолепен — и это было ужасно. Потому что я не должна была думать о нём так.
Потому что он был моим врагом.
Он сделал шаг ко мне. Я вжалась спиной в дверной косяк, но отступать было некуда.
— Вы не уедете, — спокойно сказал он. — Потому что вы хотите доказать свою невиновность. Вы
хотите найти Фэрбенкса и заставить его говорить. И вы не сможете сделать этого, если будете
прятаться в Хоторн-хаусе или в лондонском особняке.
— Смогу, — ответила я, но голос прозвучал неуверенно.
— Не сможете, — повторил Грейсон. — Вы останетесь здесь. В Блэквуд-Холле. Потому что отсюда
вы сможете действовать. Потому что здесь у вас есть свобода. Моя мать не будет вмешиваться.
Слуги будут выполнять ваши приказы. Вы сможете писать письма, посылать людей в Лондон,
нанимать сыщиков. Здесь вы хозяйка. А в Хоторн-хаусе вы будете пленницей.
Я молчала. Он был прав. И это ужасно бесило.
— Хорошо, — согласилась я. — Я останусь. Но на моих условиях.
— Каких? — спросил он.
— Мы не будем жить как муж и жена, — сказала я. — У меня будет своя спальня. Вы не будете
входить в неё без моего разрешения. Я не буду вмешиваться в ваши дела, а вы — мои. Я буду
заниматься расследованием, а вы — тем, чем вы занимались до моего приезда. Пить, играть в
карты и развлекаться с сомнительными женщинами.
Грейсон усмехнулся.
— Вы ревнуете?
— Нет, — стараясь говорить невозмутимо ответила я. — Мне всё равно.
— Лжёте, — сказал он. — Вы ревнуете. И это хорошо.
— Почему это хорошо?
— Потому что если вы ревнуете — значит, я вам не безразличен, — ответил Грейсон. — А если я
вам не безразличен — значит, у нас есть шанс.
Он подошёл ещё ближе. Теперь нас разделяло меньше шага. Я чувствовала жар его тела,
чувствовала запах воды и мыла, смешанный с запахом его кожи. — Я не дам вам развода, —
повторил он. — Но я частично согласен на ваши условия. Вы будете жить в Блэквуд-Холле,
заниматься своими делами, искать правду. Я не буду к вам прикасаться. Я не буду входить в
вашу комнату. Я не буду вмешиваться.
— И? — спросила я, чувствуя, что это не всё.
— И я ставлю одно условие, — сказал он. — Если вы согласитесь на него — я подпишу любые
бумаги, какие вы захотите. Через год, через два, через пять. Когда вы докажете свою
невиновность или когда поймёте, что доказать её невозможно.
— Какое условие? — нервно спросила я.
Он посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом.
— Вы родите мне наследника, — просто сказал он.
Я замерла.
— Что?
— Вы слышали, — сказал он. — Мне нужен наследник. Сын, который продолжит род. Я не хочу
снова жениться. Не хочу проходить через всё это — сватовство, помолвку, свадьбу. Не хочу
рисковать, что следующая жена окажется такой же…-Он запнулся, подбирая слово. — Что
следующая жена разобьёт мне сердце.
— Вы предлагаете мне стать лишь матерью вашего наследника? — спросила я, чувствуя, как гнев
поднимается в груди.
— Я прошу вас выполнить свой долг, — сказал он. — Вы моя жена. У нас есть брачный контракт.
По закону вы обязаны дать мне наследника.
— По закону я обязана делить с вами постель, — возразила я. — Но не обязана рожать детей.
— Вы обязаны, — сказал он. — Брачный контракт, который подписал ваш отец, чётко