Искупление

Кузнецова вывели почти без помощи. Перед самым входом он обернулся и посмотрел на меня. В его взгляде не было ненависти. Только страх и какое-то жалкое ожидание, будто он надеялся, что я сейчас скажу: испытание закончено, всё было понарошку. Сказать я ничего не мог.

Третьей привели женщину. Лет тридцати пяти, коротко остриженная, с сухим обгоревшим лицом. Кажется, минералог. Фамилию я не сразу вспомнил — Волкова. Она вошла сама, не дожидаясь толчка охранника, и осталась стоять.

— Садись.

— Я постою.

— Я сказал, сядь.

— А я сказала, постою.

Наёмник у входа усмехнулся. Я подошёл и резко ударил её по лицу. Голова Волковой дёрнулась в сторону. На губе сразу выступила кровь, но она даже не подняла руку чтобы её вытереть.

— Теперь сядешь?

— Нет.

Я ударил снова, уже сильнее. Она качнулась, но удержалась на ногах.

— Думала, женщину я бить не стану?

— Уже бьёшь. — Её глаза горели огнём, она смотрела на меня так, будто готова прожечь во мне дыру.

— И продолжу.

— Продолжай.

Она говорила спокойно, почти без выражения, и этим злила сильнее, чем если бы кричала или ругалась. Я схватил её за ворот рубашки, подтянул к себе вплотную и схватил рукой за ягодицу.

— Любишь пожестче? А я ведь могу тебе это устроить. Двадцать голодных до женщин негров с радостью сделают всё как ты любишь.

Она вздрогнула, глаза её наполнились ужасом, но она упрямо молчала.

— Твои подруги тоже такие смелые? — Я нагло усмехнулся ей в лицо, продолжая шарить рукой по пятой точке.

Впервые её лицо изменилось.

— Их не трогай.

— А то что?

Она плюнула мне в лицо. Наёмники вскочили почти одновременно. Я стёр плевок ладонью и несколько секунд смотрел на неё. Потом ударил под рёбра. Волкова согнулась, но не упала.

— Увести, — бросил я.

Когда полог палатки за ней опустился, переводчик неодобрительно покачал головой.

— С женщинами так работать нельзя.

— А как? Цветы подарить?

— Они могут понадобиться для пропаганды. В таком виде их нельзя будет показывать журналистам.

— Тогда скажите своим людям, чтобы кормили их лучше. У них и без меня вид такой, будто они уже одной ногой стоят в могиле.

Переводчик промолчал. Следующие двое держались хуже. Один плакал и просил не убивать его. Второй пытался спорить, но после первого удара замкнулся и перестал отвечать вообще. Я бил обоих, угрожал расстрелом, обещал отправить женщин в распоряжение охраны и каждый раз внимательно следил не только за пленными, но и за теми, кто находился в палатке.

Наёмники постепенно привыкали. Сначала они следили за каждым моим движением. Потом один начал курить, второй несколько раз выходил наружу. Переводчик всё реже вмешивался, ограничиваясь переводом вопросов и ответов. Мне именно это и было нужно. После шестого пленного я попросил воды, умылся и сел за стол.

— Так мы ничего не добьёмся, — сказал я. — Они не верят угрозам.

— Почему?

— Потому что вчера я угрожал Руденко расстрелом, но он до сих пор жив. Сегодня угрожаю им, а потом просто отправляю обратно. Они уже поняли, что это пустые слова.

Переводчик нахмурился.

— Вы предлагаете действительно кого-то убить?

— Нет. Пока нет. Дайте мне пистолет.

Оба наёмника сразу посмотрели на меня.

— Зачем? — спросил переводчик.

— Показать, что я готов стрелять.

— Заряженный?

— Я что, похож на идиота? Разряженный. С пустым магазином. Главное, чтобы они этого не знали.

Переводчик обменялся несколькими фразами с наёмниками. Один из них явно был против. Второй, тот, что постарше, пожал плечами, вынул из кобуры тяжёлый автоматический пистолет и извлёк магазин.

Это был старый «Кольт» сорок пятого калибра, потёртый, но ухоженный. Наёмник несколько раз передёрнул затвор, проверил патронник, затем передал оружие переводчику. Тот ещё раз заглянул внутрь и только после этого протянул мне рукояткой вперёд.

Я взял пистолет. Тяжёлый. Привычный. Настоящее оружие в руке после нескольких недель полной беспомощности вызвало почти физическое удовольствие. Я не позволил себе задержать на нём взгляд.

— Ведите следующего.

Привели молодого парня лет двадцати семи. Техник или лаборант, точно я не помнил. Он вошёл, увидел пистолет у меня в руке и сразу побледнел. Я посадил его на раскладушку и задал те же вопросы. Он отказывался. Тогда я встал у него за спиной, прижал ствол к затылку и взвёл курок.

— Последний раз спрашиваю. Будешь сотрудничать?

— Нет.

Голос у него дрожал, но ответил он твёрдо. Я нажал на спуск. Курок сухо щёлкнул. Парень дёрнулся всем телом и замер. Несколько секунд он не понимал, что жив. Потом начал тяжело дышать, а по штанине расползлось тёмное пятно. Один из наёмников рассмеялся. Я снова взвёл курок.

— Ещё раз? В этот раз я буду стрелять по-настоящему.

Парень закрыл лицо руками.

— Не надо…

— Тогда соглашайся.

— Хорошо.

— Громче!

— Я согласен!

Я опустил пистолет.

— Увести.

Следующим оказался тот самый второй пилот. Хромота у него была заметнее, чем вчера. Он вошёл, опираясь ладонью на бедро, и сразу посмотрел на «Кольт». Я решил не задавать много вопросов.

— Фамилия?

— Громов.

— Лётчик?

— Второй пилот.

— На чём летал?

Он насторожился.

— Ан-26.

Я почувствовал, как внутри что-то дрогнуло, но внешне остался равнодушен.

— Другими самолётами управлял?

— Л-410. Ан-2. В училище летал на Як-18.

— Иностранные машины?

— Нет.

Переводчик переводил всё дословно и, кажется, не видел в этих вопросах ничего странного. Обычная проверка биографии.

— Значит, никому ты здесь особенно не нужен, — сказал я. — Геологическую работу выполнять не можешь, нога повреждена. Зачем тебя вообще кормить?

Громов усмехнулся.

— Спроси у них.

— Я у тебя спрашиваю.

— Тогда не знаю.

Я приставил ствол к его виску.

— Сотрудничать будешь?

— Нет.

Щелчок. Громов вздрогнул, но остался стоять.

— Ещё раз?

— Хоть десять. Можешь меня прямо тут пристрелить.

Я ударил его рукояткой по скуле. Он упал на колено, затем медленно поднялся.

— Увести.