Искупление

— А вы следите за своими подчиненными. Какое они право имеют так говорить о погибших в бою?

В палате снова все замолчали, сверля друг друга взглядами. Я чувствовал, как бешено бьётся сердце, а по спине течет пот. Температура, видимо, снова начинала расти, но злость пока держала меня в тонусе лучше любого лекарства. Климов первым отвёл взгляд.

— Вернёмся к дипломату. После обнаружения он постоянно находился у вас?

— Да.

— В рюкзаке?

— Да.

— Когда вас доставили в расположение бригады, вы находились в полубессознательном состоянии и не позволяли снять рюкзак.

— Потому что там лежали документы, карта и материалы с места встречи.

— И деньги.

— И деньги.

— Почему вы доверяли товарищам в бою, но не доверяли им рюкзак?

— Я доверял им. Просто отвечал за найденное.

— Даже находясь в бреду?

— В бреду человек действует так, как привык. Я привык не бросать документы и оружие.

— Или боялись, что недостача обнаружится раньше, чем вы сможете дать объяснение.

— Какую недостачу?

— Ту, о которой мы говорим.

— Вы говорите о деньгах, которых никто не видел.

— Вы могли их видеть.

— Тогда почему я передал дипломат, алмазы, документы и восемьсот семь тысяч, вместо того чтобы вообще избавиться от улик?

— Чтобы скрыть основную часть. Передача небольшой суммы могла подтвердить вашу версию и отвести подозрения.

— Не отвела.

— Именно.

Климов произнёс это почти мягко.

— Поймите правильно, Серёгин. Сейчас у вас ещё есть возможность помочь проверке. Ошибка, растерянность, неправильное решение в тяжёлой обстановке — одно. Сознательное сокрытие после возвращения — совсем другое. Если человек вовремя рассказывает, где оставил имущество, это может быть учтено.

— Я ничего не оставлял.

— Даже если деньги были спрятаны не вами, но вы знаете место, лучше сказать сейчас.

— Не знаю.

— Даже если их взял кто-то из товарищей, молчание сделает вас соучастником.

— Никто из моих товарищей денег не брал.

— Вы отвечаете за них?

— В этой части — да.

— Очень смело.

— Я знаю их несколько лет, и много раз был с ними на заданиях. Они не могли, я ручаюсь. К тому же они всегда были рядом.

— Тем более. Вы старые друзья и покрываете друг друга.

Я медленно приподнялся на локте. В глазах сразу потемнело, однако я всё же сел выше, опираясь спиной на изголовье.

— Послушайте внимательно. После того боя мы почти не останавливались. Все были ранены или выбились из сил. Самуэл умирал, потом мы потеряли его. Потом за нами пришли. Мы сбили вертолёт, потеряли машину, шли через болото, устраивали засаду, снова уходили. Позже к нам присоединились Быков, Паулу и кубинцы. Я находился на виду у людей всё время. Назовите момент, когда я мог незаметно спрятать хотя бы одну тяжёлую сумку денег.

— Вы хотите, чтобы мы предложили вам готовую версию?

— Я хочу понять, как вы сами представляете это преступление.

— Например, часть денег могла быть изъята на поляне и спрятана в рюкзаке. Основная сумма осталась в тайнике возле самолёта. Позже вы могли сообщить координаты доверенному лицу.

— Кому?

— Саму… — Начал говорить Климов, но тут же замолчал на секунду, увидев выражение моего лица — Это уже другой вопрос.

— Нет, тот же самый. Мы находились в глубоком тылу противника. После боя место наверняка осмотрели люди УНИТА или юаровцы. Самолёт, скорее всего, починили и он улетел, либо был ими на месте уничтожен. Любой тайник возле поляны нашли бы раньше, чем я добрался до госпиталя.

— Деньги могли быть спрятаны дальше по маршруту.

— Снова возвращаемся к весу и времени.

— Вы слишком настойчиво цепляетесь за вес.

— Потому что это единственная вещь, которую невозможно изменить протоколом. Двенадцать миллионов наличными весят больше центнера. Чтобы вынести их с поляны, потребовалось бы распределить груз между всеми. Каждый получил бы по тридцать или сорок килограммов сверху. С таким весом мы не ушли бы от погони даже здоровыми, а мы были ранены.

— Вы могли взять только документы, подтверждающие право на получение денег.

— Раньше вы говорили о наличной валюте.

— Я говорил о предполагаемом расчёте. Деньги могли находиться в чеках, сертификатах или иных платёжных документах.

— Тогда ищите такие документы среди переданных бумаг. Я не специалист по банковским чекам и не мог отличить их от обычных записей.

— Вы осматривали документы?

— На месте только мельком.

— А позднее?

— Позднее у нас были другие заботы.

— Ни разу не открывали дипломат за весь путь?

— Нет. Слушайте, мы ходим по кругу, я уже ответил на все ваши вопросы.

Серов впервые заговорил:

— Вы ведёте себя слишком уверенно для человека в вашем положении.

Голос у него оказался ниже, чем я ожидал.

— А какое у меня положение?

— Очень тяжёлое.

— В медицинском смысле или в юридическом?

— В обоих.

— Медицинское меня беспокоит больше.

— Напрасно, — ответил он. — Малярия пройдёт, рана заживет, а некоторые последствия служебной проверки остаются на всю жизнь.

Климов бросил на него быстрый взгляд, но не остановил. Видимо, скрытая угроза прозвучала именно тогда, когда требовалось.

— Тяжелее, чем было в Беркоте или в буше, уже не будет, — сказал я. — Поэтому не надо меня пугать. Я пуганый.

Серов усмехнулся одними губами.

— Все так говорят в начале.

— А потом?

— Потом начинают вспоминать на перегонки, кто бысрее.

— Мне нечего вспоминать.

Климов снова раскрыл папку.

— Последний раз задаю вопрос в простой форме. Где находятся деньги, полученные за алмазы?

— Слава богу, что последний. Отвечаю ещё раз, не знаю.

— Вы готовы подтвердить эти ответы письменно?

— Готов.

— Под подпись об ответственности за дачу заведомо ложных показаний?

— Готов.

— Понимаете, что в случае обнаружения сокрытых ценностей ваши сегодняшние ответы будут рассматриваться как сознательная попытка воспрепятствовать проверке?

— Понимаю.

— Понимаете, что присвоение имущества в особо крупном размере в условиях боевой обстановки может квалифицироваться как тяжкое преступление? Наказание там предусмотрено вплоть до расстрела.

— Теперь понимаю.