Истинная одержимость медведя

18. Дом

Он нёс меня на руках, прижимая к груди с такой силой, что я чувствовала каждый удар его сердца. Не ровный, спокойный ритм, а тяжёлую, бешеную дробь, будто внутри его грудной клетки билась пойманная хищная птица, рвущаяся на волю. Эта дробь отдавалась в моих собственных рёбрах, смешиваясь с учащённым пульсом, создавая тревожную, общую симфонию паники.

Я не сопротивлялась. Силы, и без того подточенные операцией и адреналином, окончательно покинули меня. Как кукла в его руках, позволившая унести себя от пламени.

Мы вышли на холодный ночной воздух, и он направился к чёрной машине, но был остановлен голосом.

— Господин Мори! Она же после операции! Вы не можете её просто забрать!

Бранд замер. Медленно, с той ледяной, хищной плавностью, которая была страшнее любой его реакции, он повернулся. Перед ним стоял тот самый мужчина в белом халате, испачканном сажей. Тот, кого Мори хватал за грудки пытаясь выяснить где я.

При свете мигающих огней лицо врача было не просто бледным. Оно было цвета пепла, а вокруг глаз чернели глубокие тени животного страха. Он боялся. Боялся так, что, казалось, вот-вот рассыплется.

— Если бы я не приехал, — голос Бранда был низким, почти задумчивым, но каждое слово падало, как отточенный камень, — ты бы со своим блядским персоналом сжёг мою истинную заживо. Тебя не волновало, что с ней случится, пока я не ворвался в эту клиннику и не вынес её. А теперь ты внезапно озаботился её здоровьем?

Пока он говорил, я чувствовала, как воздух вокруг нас меняется. Не просто от жара пожара. Он сгущался, становился тяжёлым, электрическим. От Бранда исходила волна такой концентрированной, холодной ярости, что мне дышать стало труднее. А что уж говорить о том несчастном, на которого был направлен весь этот нечеловеческий гнев. Врач съёжился, его плечи поднялись к ушам, будто он пытался спрятать голову в панцирь, которого у него не было.

— Господин Мори, прошу вас, контролируйте себя! Вы находитесь на территории больницы, и эта девушка наш пациент! Ей нельзя находиться вне стационара, ей нужен уход, наблюдение!

— А какой больницы идёт речь? — Бранд наклонил голову, и в его глазах, отражающих пламя, вспыхнуло что-то невыносимо жестокое. — Не той ли, что сейчас превращается в пепел? И могла превратиться вместе с моей женщиной внутри. Ты, видимо, чего-то не догоняешь, мудила. От этой больницы завтра не останется нихуя. А все, кто причастен к тому, что мою истинную забыли вывести… — он сделал крошечную паузу, дав каждому слову впитаться, как яду, — …вы блядь больше никогда в жизни работать не будете. Ни по этой, ни по какой другой специальности.

Я видела, как у того мужчины буквально подкосились ноги. Он схватился за грудь, его губы посинели. Он начал кричать о том, что я виновата сама, что всех поднимали сиреной и я тоже должна была выйти.

Этот человек пытался спасти свою шкуру, апеллируя к правилам, к протоколам, в то время как я, его пациентка, только что очнулась одна в горящем здании. Ирония была горькой, как полынь.

Бранд уже разворачивался, чтобы идти дальше, но врач, движимый, видимо, последним отчаянием, сделал шаг вперёд и схватил его за плечо.

Это была ошибка. Роковая.

В следующий миг мужчина уже не стоял. Он был завален на мокрый асфальт двумя тёмными фигурами, вынырнувшими из тени, как призраки. Они прижали его, не грубо, но неумолимо. Врач закричал, тонко, по-женски, и забился, создавая жалкую, нелепую сцену на фоне большого пожара.

Бранд лишь закатил глаза, выражение глубочайшего раздражения на мгновение исказило его черты.

— Оставьте этот мусор, — бросил он через плечо, не останавливаясь. — Мы едем домой.

Он сел в машину, усадив меня к себе на колени, как ребёнка, не выпуская из объятий. Дверь захлопнулась, отсекая внешний мир. Рёв огня, крики, сирены. В салоне воцарилась глухая, давящая тишина, нарушаемая лишь нашим дыханием. Я сидела, закутанная в колючее одеяло, прижатая к его груди, и молчала. Потому что нечего было сказать. Потому что слов не было вообще. Только пустота и странная, онемевшая ясность.

Машина тронулась. Я подняла глаза, выхватывая в полутьме его профиль: плотно сжатые челюсти, резкую линию скулы, прищуренные глаза, следящие за мелькающими за окном огнями. Он был похож на статую ярости, высеченную из самого мрака.

— Мы едем к тебе в особняк? — голос мой прозвучал хрипло, чужим. — С кем ты оставил Свята?

Он медленно опустил на меня взгляд. Не сразу. Сначала он просто смотрел, будто переводил фокус с внешних врагов на внутреннюю, ещё не решённую проблему — на меня.

Его глаза, тёмные в тени, были нечитаемы. В них не было ни злости, ни той странной нежности с балкона. Была лишь усталая, беспощадная сосредоточенность.

— Наш сын сейчас с Юрой, его матерью и охраной, разумеется, — наконец ответил он. — И нет. Мы едем не в особняк. Мы едем в мою городскую квартиру.

От этих слов я вздрогнула, как от удара током. В его городскую квартиру. Место, куда меня никогда не приглашали. О котором он когда-то с презрением отозвался, сказав, что

не будет приводить туда всяких девок

. Теперь я была не «всякой девкой». Я была… кем? Матерью его наследника, а не просто уличной девкой. Вот только этот статус ровным счетом ничего не менял, кроме того, что я теперь привязана к Бранду Мори стальными цепями.

Оставшийся путь мы проделали в молчании. Я по-прежнему сидела у него на коленях, укутанная, он придерживал меня за талию одной рукой, и это прикосновение, такое простое и такое властное, жгло кожу даже через слои ткани.

— Как ты себя чувствуешь? — его вопрос, заданный тихо, прозвучал неожиданно, нарушая гнетущую тишину. Он перевёл взгляд с ночного города на меня. — Тебе, наверное, сидеть больно.

Я моргнула, пытаясь сообразить.

— Нормально… Сидеть нет. Но живот немного болит.

— Живот? — он нахмурился, и в его глазах промелькнуло неподдельное, быстрое замешательство. — А почему живот?

Я уставилась на него, пытаясь понять, не издевается ли он. Но нет, в его вопросе было искреннее непонимание.

— Ну… мне же там зашивали шов от кесарева заново, — неуверенно произнесла я.

Разве врач не говорила ему? Разве он не знал?

— Я думал, тебя зашивали… в другом месте, — проговорил он медленно, и было видно, как в его голове с грохотом перестраивается картина реальности.

Теперь я поняла. Он не видел, как меня осматривали. У него в голове была какая-то своя, версия моих родов.

— Нет, — тихо сказала я. — Я же не смогла родить… как рожают. Свята вытащили через кесарево. Тогда.