Страница 25 из 80
13 Больно
Чертова встреча. Чертовы споры.
Они говорили о поправках, о временных рамках, о безопасности клана, о проклятых законах, которые нужно ломать через колено. А у него в груди разрасталась чёрная дыра. Беспокойство. Острое и слепое, как нож под рёбрами. Всё естество скручивало кишки в тугой, болезненный узел.
Он сидел в кабинете Громова, курил одну сигарету за другой, не слыша половины сказанного. Перед глазами стояла она. Лиза. В той проклятой комнате, похожей на гостиничный номер, которую он сам велел сделать такой. Стерильной, чужой, чтобы ткнуть её носом в её место.
Идиот. Самолюбивый, ослепленный яростью идиот.
Всё чаще он вспоминал милую девочку из прошлого. Тогда, в самом начале, она выглядела иначе. Без тёмных кругов и болезненной хрупкости. Она ему улыбалась.
Нежно и немного ожидающе заглядывала в глаза. С нежной робостью брала его большую ладонь своими маленькими и спрашивала: всё ли у него хорошо? А сейчас она даже не смотрит на него. Рядом находиться не хочет. И каждый вынужденный раз пахнет отталкивающе. Страхом пахнет.
Он хотел напугать. Хотел заявить права. А получил ощущение, будто бьёшь по стеклу, за которым сидит перепуганный зверёк. Глупо. По-детски жестоко.
И это беспокойство… Оно не уходило. Оно росло. Сжимало горло, заставляло ловить воздух ртом. Он не мог оставить её одну надолго. Зверь рвался к ней.
Бранд встал. Стул с грохотом отъехал назад. И арбитр, подняв голову от карты на столе, недобро прищурился.
— Всё. Я поехал.
— Обсуждаем стратегию, — холодно парировал Бестужев. — Ты не можешь просто…
— Могу. Благодаря стараниям Громова, я не могу надолго оставить свою пару и наследника без присмотра, — рявкнул Бранд, и его голос, низкий и хриплый, заставил задрожать стёкла в окнах.
Он не стал ждать ответа, развернулся и вышел, хлопнув дверью так, что по коридору особняка пронёсся гулкий грохот.
Беспокойство теперь кричало. Кричало на языке зверя, который чуял беду за версту.
Машина рванула с места, шины взвыли на асфальте. Он вставил сигарету в рот, закурил, глубоко затянулся. Она стлела за несколько затяжек. Он выбросил в окно окурок и сразу зажёг следующую. Руки дрожали. Не от слабости. От адреналина, от этого чёртова, необъяснимого предчувствия.
Позвонил Юре. Один раз, другой, третий. Прямо в трубку. «Абонент временно недоступен».
Сука…
Сука!
Он швырнул телефон на пассажирское сиденье. Лиза. Её телефон он забрал. В первый же вечер, пока она сыном занималась.
Всё из-за ёбаной ревности, что сжирала его сознание, как пиранья.
Мало ему было осознания того, что он натворил. Он сделал ещё хуже. Себе. Лазил по всем папкам, галерее, переписке. Выискивал. Надеялся найти хоть что-то, что подтвердит его чёрные подозрения. Доказательства измены. Следы того, другого.
А нашёл… Нашёл нихуя. Совсем нихуя.
Кроме своих фотографий. Вот он спит на диване в номере отеля, голый по пояс, лицо в подушку. Он ест за столом, хмурый, не глядя в камеру. Он стоит у окна института, спиной, силуэт на фоне заката.
Всё снято украдкой, откуда-то издалека, будто она боялась привлечь внимание. Ни одной совместной фотографии. Ни одной, блять. Как будто они никогда и не были парой.
Только одна её фотография.
Старая, со школьного выпускного. Девочка с большими голубыми глазами и копной светлых волос, уложенных в нелепую причёску. Она смотрела в камеру с такой наивной, незащищённой надеждой, что у него сжалось сердце.
И бесконечные скриншоты. С сайтов для мам. Про развитие младенцев. Про первые зубки. Про колики. Про то, как кормить грудью. Про послеродовую депрессию. Ни одной ссылки на что-то другое. Ни одного следа другого мужчины.
Потом он залез в мессенджеры. Переписка с женой Бестужева, Агатой. Много всего. Очень много. От некоторых сообщений хотелось выть.
«Агат, если что… я передала завещание. Всю информацию пришлю тебе. Ты будешь опекуном, ладно? Я знаю, это много, но ты не оставляй его…»
«Лиз, ты не умрёшь, мы справимся!»
«Но если… просто на всякий случай. Чтобы он не в детский дом… или достался его семье. Чтобы его не воспитали… как его. Ты обещала, помнишь?»
Завещание. Сука. Его истинная, его пара, носившая под сердцем его сына, была настолько напугана, что написала завещание. Она боялась умереть. И не без причины.
Среди человеческих женщин, вынашивающих медвежат, процент выживания дерьмовый. Самый низкий. Чёртова лотерея, в которую он втянул её, даже не спросив. И ничем не помог. Он довёл её до ручки. До того состояния, что она чуть ребёнка не потеряла. Своим поведением. Жестокостью.
Да и как бы он спросил? Он тогда был не в себе. В нём сидел червь, отравляющий разум.
Они же истинные! Они должны быть неразрывны, сильны, защищены самой природой! А на деле ёбаный закон, запрещающий такие связи, ёбаная медицина, которая не знает, как с нами быть, ёбаное общество, которое смотрит на таких, как Лиза, как на мусор.
И он… он был частью этого. Он сломал её, а потом удивлялся, почему она сбежала к арбитрам. Их воспитывают и вбивают в голову, что люди — слабый, никчёмный мусор.
Машина летела по ночной дороге, обгоняя все встречные огни. Он давил на газ, пока педаль не уткнулась в пол. Лес по бокам сливался в сплошную чёрную стену.
И вот, наконец, поворот на подъездную дорогу к особняку. Он влетел на неё, гравий забарабанил по днищу. И тогда он увидел то, от чего сердце остановилось на целый удар, а потом рванулось с бешеной, панической силой.
Во дворе, под тусклым светом фасадного фонаря, стоял Юра. Он был без куртки, в майке, и вся его правая сторона была тёмной, мокрой. Кровь. Но не это было главным.
На руках у Юры, прижатый к груди, вырывался… медвежонок. Маленький, размером с крупную собаку, но уже мощный в кости, с тёмной, пока ещё пушистой шёрсткой. На нём болтался растерзанный зелёный комбинезон со звёздочками. Из комбинезона торчали лапы с крошечными, но уже отчётливыми когтями. Малыш кусался и вырывался, а Юра пытался удержать его и что-то прижимал ногой к земле. Или кого-то.
Его сын. Обратился.
Бранд вылетел из машины, даже не заглушив мотор. Дверь захлопнулась за ним с таким грохотом, что медвежонок на руках у Юры вздрогнул и жалобно, по-детски, пискнул. Мори кинул взгляд вниз. Там лежала в отключке личная горничная его матери. Она была без сознания.
Мори не понимал, какого чёрта тут происходит, но адреналин рвал его самоконтроль на мелкие клочья.