Страница 16 из 80
Когда я вернулась, обернутая в полотенце, с влажными волосами, Бранд все так же сидел в кресле. Но Свят на его руках уже спал, безмятежно уткнувшись щекой в отцовскую грудную клетку. Бранд встал, осторожно, чтобы не разбудить сына.
Его взгляд упал на меня. Медленный, тяжелый, пожирающий. Он окинул меня с головы до ног, и в его темных глазах что-то вспыхнуло и тут же погасло, похороненное под слоем привычного ледяного контроля. Он снова ничего не произнес. Только подошел к той самой резной, прекрасной и абсолютно бесполезной кроватке.
— Не надо его туда класть, — сорвалось у меня, прежде чем я успела подумать.
Он замер, повернулся ко мне, держа сына на руках.
— Эту кроватку сделали специально для него, — произнес он ровно.
— Если ты его туда положишь, я не смогу его сама достать, — объяснила я, чувствуя, как жар стыда разливается по щекам. Признаваться в своей слабости перед ним было невыносимо.
Он повернулся ко мне полностью. Его взгляд стал пристальным, выжидающим.
— Почему?
Два слова. Простых и прямых. От них не было возможности отвертеться. Я отвела глаза, уставившись в узор на ковре.
— Мне нельзя поднимать больше трех килограммов.
Воцарилась тишина. Я чувствовала, как его взгляд впивается в меня, становится тяжелее, внимательнее. Он не стал расспрашивать дальше. Он просто подошел к большой кровати и, с той же поразительной, не медвежьей осторожностью, положил спящего Свята посередине. Малыш лишь сладко чмокнул губами, даже не проснувшись.
Потом Бранд обернулся. Подошел ко мне. Слишком близко. Я инстинктивно отпрянула. Он легко, почти невесомо, подхватил двумя пальцами мой подбородок и приподнял его, заставляя встретиться с его глазами.
В этот миг я потерялась. Захотелось отступить, исчезнуть, но не было пути назад. Его холодные зеленые глаза, казалось, прожигали меня насквозь, видя всё. Страх, и ненависть, и это постыдное, неистребимое влечение, и бессилие. Я сглотнула вязкую, горькую слюну. По телу пробежала дрожь. От прохлады комнаты, от влажных волос, а может, от чего-то гораздо более глубокого и пугающего, что сидело внутри.
Он смотрел так долго, будто читал по мне, как по открытой книге. Потом, так же внезапно, как и взял, отпустил мой подбородок. Отступил на шаг. И молча вышел из комнаты, закрыв за собой дверь с тихим, но окончательным щелчком.
А я осталась стоять, чувствуя, как ноги подкашиваются, как внутри всё обмякло от внезапного сброса напряжения. Я рухнула на край кровати, стаскивая с головы мокрое полотенце. Дрожь не проходила. Я сидела и смотрела на спящего сына, на его безмятежное личико, и думала о том, как тонка грань в этом мужчине между какой-то почти... почти человеческой чертой, проступившей, когда он держал ребенка, и той бездонной, хищной пустотой, что смотрела на меня из его глаз.
***
Дверь в комнату распахнулась с таким громким, резким хлопком, что я подорвалась с постели, сердце вновь прыгнуло в горло. Рядом хныкнул, испугавшись, Свят.
В дверях стояла девушка. Высокая, стройная, с осиной талией, затянутой черным платьем, поверх которого был надет безупречно белый, накрахмаленный передник. Её черные, как смоль, волосы были собраны в тугой, высокий хвост и перевязаны черным пышным бантом. Лицо красивое, но холодное, как маска, с тонкими, плотно сжатыми губами. Она вошла, не постучав, не сказав ни слова, и с таким видом, будто занесла в комнату нечто крайне неприятное.
В руках у нее был большой поднос, заставленный тарелками, чашками. Запах еды сладкой волной накатил в комнату, заставляя мой пустой желудок предательски сжаться. Но аппетит тут же умер, когда я встретилась с её взглядом.
Она поставила поднос на стол у окна с таким грохотом, что звякнула посуда. Потом медленно, с презрением, обернулась. Её глаза, темно-карие зло скользнули по мне. В них не было простой неприязни. Была глубокая, леденящая ненависть. Чистая и безжалостная.
Затем этот же взгляд, полный яда, она перевела на моего сына, который, насупившись, тихо хныкал. Его разбудили и видимо, он был крайне недоволен таким отношением.
В её глазах мелькнуло что-то брезгливое, заставившее меня нахмурится. Она резко развернулась. Не сказав ни единого слова. Ни «доброе утро», ни «кушайте». Просто вылетела из комнаты, хлопнув дверью с той же силой, будто её отсюда гнали черти с раскаленными вилами.
Я осталась сидеть на кровати, поглаживая по груди перепуганного Свята, и смотрела на захлопнутую дверь. Отношение, конечно, тут ко мне было «на высоте». Ну чего я еще ожидала? Того, что мне здесь будут рады? Что примут с распростертыми объятиями мать наследника, простую человеческую девку из ниоткуда?
— Ничего, солнышко, — прошептала я ему, и мой голос прозвучал хрипло в тишине комнаты. — Мы с тобой. И мы как-нибудь выживем.