Истинная одержимость медведя

8. Паутина

Свят недолго побыл бодрым. Я немного поиграла с ним, лежа рядом, дразнила его собственными пальцами, которые он с серьезным видом пытался ухватить и засунуть в рот. Потом покормила. Процесс все еще давался с трудом, с этой ноющей, дергающей болью внизу живота, которая напоминала о себе при каждом неловком движении.

После еды я вытащила из шкафчика в ванной маленькое, мягкое полотенце и тщательно, с нежностью, которую только могла собрать в своих дрожащих руках, протерла его. Раз не получилось его нормально помыть, приходилось изворачиваться как могла. Каждое прикосновение к его теплой, бархатистой коже было одновременно и бальзамом для души, и напоминанием о моей собственной беспомощности.

Потом мы снова легли. Я, как и в прошлый раз, обложила его со всех сторон подушками, создав кокон. Потом переоделась в мягкие шорты и длинную, просторную футболку.

В комнате было прохладно, от стен веяло сырым холодом, несмотря на работающее отопление. Я натянула на себя носки, потом накрыла нас обоих тяжелым одеялом из шерсти и сверху накинула шелковый плед. Устроилась рядом с сыном, прижавшись к его маленькому теплому бочку, и закрыла глаза, слушая его ровное, беззаботное дыхание.

Уснула не сразу. Мысли, черные и цепкие, как липкая паутина, лезли в голову. Обрывки разговора с Брандом в кабинете. Его холодные глаза. Железная хватка на моем запястье. Горячий, влажный поцелуй, от которого до сих пор болела губа. И этот жар... позорный, предательский жар где-то глубоко внутри, который вспыхнул тогда, когда он уткнулся лицом мне в грудь. Я ненавидела себя за это. Ненавидела свое тело, которое, несмотря на весь ужас и боль, все еще отзывалось на него. Засыпала я с мыслью, которая крутилась на одной ноте, как заевшая пластинка:

Бежать. Надо бежать.

Ночью меня разбудила невидимая волна. Не звук, а скорее смутное, беспокойное ощущение в самой глубине сна, будто кто-то нарушил. Сквозь дремоту я почувствовала и услышала легкий лепет и недовольное кряхтение Свята. На автомате, не открывая глаз, я провела рукой по простыне рядом с собой, ища его теплое тельце.

Его не оказалось.

Пустота под ладонью была ледяной и абсолютной. Сердце в груди замерло на долю секунды, а потом рванулось в бешеной, панической пляске, ударяя по ребрам так, что перехватило дыхание. Я подскочила на кровати, глаза, не привыкшие к темноте, метались по комнате.

И наткнулись на него.

Бранд. Он сидел в том же кресле у камина. Но теперь он не был невидимым наблюдателем из теней. В его больших, мощных руках, которые я помнила такими жестокими, лежал Свят. Он держал его с какой-то невероятной, осторожной бережностью, как драгоценность невероятной хрупкости. Ребенок, словно на своем детском, тайном языке, что-то булькал и кряхтел, пытаясь что-то сказать своему отцу.

Его крохотные ручки, казавшиеся такими нелепыми на фоне огромной ладони Бранда, обхватили большой палец и мизинец. Он дергал их в разные стороны, сосредоточенно хмуря лобик.

А Бранд... Бранд смотрел на сына. Не просто смотрел — впитывал. Его обычно мрачное, невыразительное лицо было смягчено тенью какого-то глубокого, незнакомого мне внимания. Он прислушивался к этому лепету, его взгляд скользил по каждому сантиметру маленького личика, по пухлым щекам, по темным, еще влажным от сна ресницам. В его позе не было привычной угрозы, только сосредоточенная тишина.

Мое сердце, за секунду до этого бешено колотящееся, словно остановилось, замерло в ледяном ужасе. А потом забилось вновь, гулко, громко, так громко, что мне казалось, эти удары отражаются от каменных стен комнаты, заполняют собой всю тишину. Звук собственного кровотока оглушал.

Я сглотнула ком, вставший в горле, и прохрипела, голос был чужим, сломанным от сна и страха:

— Что ты тут делаешь?

Он не вздрогнул, не оторвался от сына. Только медленно поднял на меня взгляд. В полутьме его глаза были темными, как лесная чаща.

— Он ночью расплакался, а ты никак не просыпалась, — произнес он тихо, и в его голосе не было ни обвинения, ни злости. Была лишь спокойная констатация. — Вот я и зашел. Чтобы сберечь твой хрупкий сон.

Он говорил это, не сводя с меня глаз, но в то же время его указательный палец, огромный и грубый, с неожиданной нежностью провел по вздернутому носику Свята.

— У него уже вылезли зубки, — продолжил он тем же ровным тоном. — Скоро, по идее, должны появиться клычки. Ты же знаешь, что к тому моменту его придется отучать от груди?

Он говорил со мной так, будто я была несмышленым ребенком. Ничего не понимающей, наивной девчонкой. Гнев, острый и горький, кольнул меня под ложечкой.

Врач в роддоме всё объяснил, да и я сама облазила все возможные форумы, где общались те редкие, одинокие, чудом выжившие матери, родившие от оборотней. Они делились советами, лайфхаками, историями о питании, о первых зубках-клыках, о том, как пережить отлучение и не сойти с ума. Я не была беспомощной идиоткой.

— Ты не мог бы отдать мне его? — попросила я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

Он покачал головой, почти незаметно. Его взгляд снова утонул в лице сына.

— Я хочу еще немного посидеть с ним.

Я вцепилась ногтями в ладони, чувствуя, как они впиваются в кожу. Гнев кипел, смешиваясь со страхом и этой вечной, изматывающей беспомощностью. А потом вдруг, как холодный душ, пришла мысль:

Это его ребенок. Его кровь. Он не причинит ему вреда.

И пока у меня есть такая возможность... Взгляд метнулся на светящиеся цифры на прикроватных часах. Три ночи. Поздно, конечно, но…

— Тогда я схожу в душ, пока ты с ним сидишь, — выпалила я, цепляясь за шанс побыть одной, смыть с себя остатки этого кошмарного дня и его прикосновения.

Бранд кинул на меня быстрый, оценивающий взгляд. Его глаза скользнули по моей фигуре в мятых шортах и футболке, по спутанным волосам. Он ничего не сказал. Просто кивнул. Коротко.

Я, не теряя времени, соскользнула с кровати, присела рядом, чтобы не делать лишних движений, и вытащила из своей скромной сумки полотенца, которые взяла еще из дома. Подхватила шампунь, гель для душа, зубную щетку и, не оглядываясь, пошла в ванную.

Теплая вода была благословением. Она смывала все. Но не могла смыть страх. Он сидел глубоко внутри, как заноза. Я торопилась, прислушиваясь к тишине за дверью. Что они там? О чем он может говорить с младенцем? Бессмысленные вопросы крутились в голове.