Страница 75 из 85
— Трахал других и думал, что однажды перестану представлять тебя.
Прямое слово заставляет вздрогнуть.
— Стас…
— Ты хотела правду.
— Не обязательно настолько подробно.
— Без подробностей ты решишь, что я приукрашиваю.
Он отходит к краю козырька. Дождь сразу попадает на плечи, но Стас будто не замечает.
— С Лерой было проще. Она ничего не требовала, я ничего не обещал. С остальными так же.
— Ты использовал их.
— Да.
— И считаешь это нормальным?
— Нет.
— Тогда зачем?
— Хотел хотя бы один вечер не думать о тебе.
Он опускает голову и смотрит на разбитую руку.
— Не получалось. Закрывал глаза и видел твой рот. Волосы. Пальцы, испачканные ручкой. Иногда твоя фотография лежала рядом на телефоне.
Мне становится тяжело дышать.
В признании нет ничего романтичного. Оно грязное, неправильное и пугающее.
Но именно поэтому звучит правдой.
— После каждой девушки становилось хуже, — продолжает Стас. — Я злился на них, на себя, на тебя. Особенно на тебя, хотя ты вообще ничего не делала.
— Ты мог подойти.
— И что сказать? «Привет, Соня. Я два месяца смотрю, как ты ешь булочки, и хочу узнать, какой у тебя вкус между ног»?
Лицо вспыхивает даже сейчас.
— Можно было обойтись без последней части.
— С тобой мне всегда хотелось именно последнюю часть.
— Это не любовь.
— Желание ей не мешает.
— Ты помешан на сексе.
— С тобой.
Стас снова подходит под козырёк. Волосы полностью промокли, вода стекает по шее под свитер.
— С другими мне было всё равно. Они могли уйти утром, и я забывал имена. Ты один раз коснулась моей руки в спортзале, а я до сих пор помню каждый палец.
Он поднимает перевязанную ладонь.
— Ты попросила поцеловать тебя возле университета, и у меня башку снесло от одного «поцелуй меня». Я всю ночь ходил по гостиничному номеру, потому что заснуть рядом с телефоном и не приехать к твоему дому было сложнее, чем забрать вещи у отца.
— Почему тогда молчал?
— Потому что отец учил меня одному: если человек узнает, что тебе дорого, он получит власть.
Я вспоминаю кабинет.
«Вот, значит, из-за кого ты готов остаться без всего».
И ответ Стаса:
«Да».
— Он понял раньше тебя, — говорит Стас. — Я собирался скрывать дольше.
— От меня тоже?
— Особенно от тебя.
— Почему?
— Любовь делает человека слабым.
— И вместо признания ты решил мной управлять.
— Управлять проще, чем просить.
— Потому что можно получить желаемое без риска услышать отказ?
— Да.
Он не отводит глаз.
— В этом весь ты.
— Я знаю.
— Тогда что изменилось сейчас?
— Ты уходишь.
Два слова.
В голосе впервые появляется страх, который он пытался скрыть.
— Пока ты злилась, спорила и требовала отойти, я понимал, что ты рядом. Сегодня ты сказала, что между нами ничего не получится.
Стас сжимает челюсть.
— И я понял, что лучше скажу правду и потеряю тебя, чем снова промолчу.
Я смотрю на него.
На мокрый свитер, кровь на повязке, напряжённое лицо. Он выглядит опасным. Таким и является.
Только сейчас передо мной стоит человек, который впервые отдал мне в руки оружие против себя.
— Чего ты ждёшь? — спрашиваю я.
— Ничего.
— Неправда.
— Хочу, чтобы ты сказала, что тоже любишь меня.
Сердце болезненно сжимается.
— Я не могу.
Стас замирает.
— Не любишь?
— Я не знаю.
— После всего, что рассказал?
— Именно после всего.
Он усмехается и отводит взгляд.
— Понятно.
— Нет, не понятно. Ты только что признался, что два года следил за мной, вмешивался в мои знакомства и спал с другими, представляя меня. Сегодня ты избил человека. Я не могу за одну минуту решить, что всё это стало нормальным из-за слова «люблю».
— Я не просил считать нормальным.
— Тогда что ты хочешь?
— Тебя.
— Стас…
— Ты спросила.
Он проводит ладонью по мокрому лицу.
— Но заставлять не буду.
— Мне нужно время.
— Ты уже брала.
— Я ничего не знала.
— Теперь знаешь.
В его голосе появляется холод.
Тот самый, которым он разговаривал с Лерой и Машей. Ровный, отстранённый, закрытый.
— И не веришь.
— Я верю, что ты одержим мной.
— Это не ответ.
— Другого сейчас нет.
Стас несколько секунд смотрит на меня. Потом кивает.
— Хорошо.
Он нагибается, поднимает с мокрой скамьи сумку и перекидывает ремень через плечо.
— Что значит «хорошо»?
— Будет так, как ты хотела.
— Чего я хотела?
— Чтобы я оставил тебя в покое.
Внутри появляется тревога.
— Я просила уважать мои решения.
— Буду.
— Это не одно и то же.
— Для меня сейчас одно.
Он отходит.
— По проекту продолжим работать, если комиссия разрешит. В остальном я больше не стану тебя трогать, провоцировать или вмешиваться.
— Стас, я не говорила…
— И «крошкой» называть не буду.
Эта фраза ударяет неожиданно сильно.
Всего несколько недель назад я ненавидела это прозвище. Просила прекратить. Считала очередным способом подчеркнуть мой рост и вывести из себя.
Теперь от мысли, что больше его не услышу, становится пусто.
— Ты снова принимаешь решение за двоих, — говорю я.
— Нет. За себя.
Он проходит мимо.
Я хватаю его за рукав.
Стас останавливается и смотрит на мою руку.
— Не уходи так.
— Как?
— Будто я уже ответила.
— Ты ответила.
— Я сказала, что мне нужно время.
— Бери.
— И что будешь делать ты?
Он осторожно освобождает рукав.
Пальцы меня не касаются.
— Ждать.
— Как раньше?
— Нет. Раньше я следил. Теперь не буду.
— А если я…
Не знаю, чем закончить.
Позову?
Соскучусь?
Пойму, что тоже люблю?
Все варианты застревают в горле.
Стас ждёт несколько секунд.
— Если понадоблюсь по проекту, напиши.
Он поворачивается и уходит под дождь.
Без куртки. Без зонта. С окровавленной рукой.
Я остаюсь под козырьком и смотрю ему вслед.
Можно позвать.
Он остановится.
Я знаю.
Но слова не выходят.
Стас доходит до угла корпуса и исчезает.
Телефон в сумке звонит.
Маша.
— Соня, вы где? — спрашивает она. — Мы ждём возле шлагбаума.