Страница 47 из 85
— Попросишь — помогу.
— Речь сейчас не о тебе.
— У меня всё о тебе, крошка.
Я отвожу взгляд.
Вот так он и делает. Говорит что-то ужасное, затем добавляет одну фразу, после которой сердце перестаёт соблюдать нормальный ритм.
— Итак, — возвращаюсь к главному, — ты не вмешиваешься, пока я сама не попрошу.
Стас молчит несколько секунд.
— Хорошо.
— И не фотографируешь меня без разрешения.
Здесь пауза становится длиннее.
— Хорошо, — повторяет он.
— Почему это далось сложнее?
— Потому что ты красиво хмуришься, когда работаешь.
— Придётся запоминать.
— У меня хорошая память. Особенно на то, что касается твоего рта.
Он проводит пальцем по собственной нижней губе.
Внутри сразу отзывается вчерашний поцелуй.
— Мы обсуждаем фотографии.
— А я вспоминаю, как ты меня целовала.
— У тебя любая тема сводится к этому?
— Нет. Некоторые сводятся к тому, как я хочу тебя трахнуть.
Я едва не роняю телефон.
Стас улыбается.
— Ты специально.
— Конечно.
— Зачем?
— Мне нравится, как у тебя загораются щёки, а потом ты делаешь вид, что совершенно спокойна.
— Я спокойна.
— У тебя пульс на шее видно.
Я прикрываю это место ладонью.
Он смеётся.
— Очень убедительно.
— Забери телефон.
Стас протягивает руку, но я задерживаю аппарат.
— Ты сказал, есть фотографии, которые делал не ты.
— С сайта университета, конференций и открытых страниц.
— Сколько?
— Тридцать четыре.
— То есть всего двести двадцать одна?
— Уже двести двадцать.
— Из-за той фотографии?
— Она осталась в удалённых. У меня есть тридцать дней передумать.
Я смотрю на него.
Стас выдерживает мой взгляд секунд пять, затем достаёт телефон, открывает корзину и удаляет снимок окончательно.
— Теперь двести двадцать.
— Ты ненормальный.
— Это ты уже говорила.
— И буду повторять.
— Главное, продолжай со мной разговаривать.
Я снова открываю альбом и дохожу до последнего снимка. Он сделан три недели назад, в аудитории. Я стою у преподавательского стола, заполняю журнал. Свет падает на лицо, нижняя губа прикушена, брови сведены.
Стас сидел тогда на последней парте.
Я помню. Он опоздал, принёс кофе и несколько раз пытался вывести меня из себя.
Получается, фотографии закончились в день, когда он впервые подошёл ко мне сам.
— Почему ты начал разговаривать именно тогда?
— Устал довольствоваться малым.
— Через два года?
— Я терпеливый.
— Это ты называешь терпением?
— Я называю так два года без твоих губ, запаха и рук на моём теле.
Я возвращаю ему телефон.
— А другие девушки?
— Что с ними?
— Тебе хватало их губ и рук.
На лице Стаса исчезает усмешка.
— Нет.
Одно короткое слово.
— Тогда зачем они были?
Он проводит ладонью по затылку и смотрит в окно.
— Они были проще.
— А я, значит, сложная?
— Ты другая.
— Очень содержательно.
— С ними я заранее знал, чем закончится вечер. С тобой я два года не мог понять, как начать разговор, чтобы ты не посмотрела на меня своим старостинским взглядом и не ушла проверять посещаемость.
Я невольно улыбаюсь.
— Можно было поздороваться.
— Я здоровался.
— Когда?
— Ты отвечала: «Доброе утро, Коршунов. Подпишите ведомость».
— Это было вежливо.
— Очень. После такого хотелось раздеться прямо на кафедре, чтобы ты наконец посмотрела ниже списка группы.
— Господи.
— Иногда ты смотрела.
— Потому что приходил в рваных джинсах.
— Там была дырка на колене.
— Я знаю.
— А взгляд опускался выше.
Я беру сумку.
— Всё. На сегодня хватит и фотографий, и твоей больной фантазии.
— Ты не попросила удалить альбом.
Я останавливаюсь.
— Пока оставь.
— Разрешаешь хранить?
— Временно.
— Хорошо.
— И никому не показывать.
Стас поднимается.
— Я бы вырвал глаза любому, кто полез смотреть.
— Нормальный ответ у тебя бывает?
— Был один. Ты назвала его содержательным.
Он забирает ноутбук и придерживает передо мной дверь.
— Завтра после первой пары, крошка. Надень джинсы.
— Я помню.
— И бельё без сложных застёжек.
Я спотыкаюсь о порог.
Стас ловит меня за локоть.
— Осторожно.
— Зачем бельё без застёжек?
Он смотрит с невинным выражением.
— Чтобы в архиве было удобно сидеть.
— Ты имел в виду другое.
— Конечно.
— Стас...
— Сниму только шлем. Остальное — после твоего разрешения.
Он отпускает мою руку и идёт по коридору.
Я смотрю ему вслед и понимаю, что улыбаюсь.
Это уже совсем плохо.
На следующий день Стас ждёт меня возле университета.
Чёрный мотоцикл стоит у лестницы. Сам он прислонился к сиденью, скрестив ноги. На нём тёмные джинсы, чёрная рубашка и кожаная куртка. Волосы после шлема торчат в разные стороны.
В руке стакан кофе.
Во второй — мой шлем.
Я спускаюсь по ступеням, стараясь не смотреть на его рот. После вчерашнего поцелуя эта часть лица стала отдельной угрозой моей нравственности.
Стас осматривает меня.
Тёмные джинсы, светлый свитер, короткий плащ.
— Умница.
— Я оделась для поездки.
— Конечно. Архив требует, чтобы ты обхватила меня ногами.
— Архив ничего подобного не требует.
— Тогда это моё личное требование.
Он протягивает шлем.
— А можно доехать на такси?
— Можно.
Я удивлённо поднимаю брови.
— И всё?
— Ты выбираешь.
Стас делает глоток кофе.
Стоит спокойно. Не тянет меня к мотоциклу. Не заявляет, что уже всё решил.
Вот ведь зараза.
Теперь отказаться сложнее.
— Мы успеем на мотоцикле?
— За пятнадцать минут.
— А на такси?
— За тридцать пять.
Я забираю шлем.
— Тогда едем.
— Люблю, когда ты принимаешь правильные решения.
— Я могу передумать.
— Надевай, крошка.
Стас ставит стакан на сиденье и забирает у меня шлем. Надевает, убирает волосы с шеи и застёгивает ремешок. Пальцы касаются кожи.
Я напрягаюсь.
Он сразу убирает руку.
— Не трогаю.
— Я ничего не сказала.
— Зато подумала.
— Опять читаешь мысли?