Страница 83 из 87
Анна ринулась навстречу голосу, проталкивалась через случайных прохожих, миновала пару улиц и нырнула в первую полосу леса, где легкой дымкой клубился пленитель-туман. Она замерла, согнулась, в попытках отдышаться, но продолжала всматриваться в пелену.
Когда из тумана вышел Филипп, она бросилась к нему на шею и едва не сбила уставшего с ног. Песня, его оберег и верный спутник, оборвалась, как и его неровное дыхание, и Филипп осел на землю.
— Все хорошо, — приговаривала Анна, гладя его по мокрым кудрям, — все хорошо, я рядом.
Филипп ответил не сразу. Он смотрел на нее как на мираж, на выдумку воспаленного сознания, уставшего бояться. Она чувствовала его страх, боль, тревогу и отчаяние. И, несмотря на все это, страшно гордилась им. Он смог, сам решился пройти сквозь туман. И тут же холод пробрался под кожу несмотря на зной, усилившийся после затихшего дождя. Если он побоялся пойти за братом, что же теперь побудило его вернуться за ней?
— Ты чего здесь? Роб? Он жив? — она спросила раньше, чем успела себя остановить.
— Жив, жив он, не волнуйся, — прохрипел Филипп. — Но ненадолго. Как и все мы.
— Но я думала коготь поможет. Да и сам Роб… неужели Леон?..
Филипп зажмурился и поднял ладонь, призывая Анну замолчать.
— Могу рассказать позже? Я шел несколько суток, еще и треклятый туман приближается. Раз уж ты тут обосновалась, найдется где вздремнуть и поесть?
— Да, да, конечно. Я проведу, только постарайся не привлекать внимания.
Филипп на миг вынырнул из полудремы и исступленно уставился на нее.
— Предсказуемость — главный козырь любого зацикленного дня.
— И сколько ты здесь торчишь?
Анна опустила взгляд и принялась разглядывать туфли.
— Перестала считать. Я так понимаю, не станешь рассказывать, пока не покормлю?
Филипп поджал губы в ухмылке, явно намереваясь съязвить, но пошатнулся и вовремя ухватил Анну за плечо.
— Ладно, пойдем. Я рада тебя видеть, Филипп.
— Взаимно, орлиная дочь.
И с этими словами рухнула последняя наспех возведенная стена, отгородившая сердце Анны от тоски по магам из настоящего.
— Чудо, что ты забралась не слишком далеко.
Анна подхватила Филиппа под руку и повела к постоялому двору.
— Как ты вообще узнал, где я?
— Лето… он… окончательно отпустил свою личность и теперь видит гораздо больше. Орлица пускает его в сознание чаще. И она присматривает за тобой, постоянно. Думаю, она намеренно показывает нам тебя.
— Как он?
— Полагаю, правильно будет сказать: никак. Ни хорошо, ни плохо, просто никак.
— А София?
— София? — Филипп закашлялся. — Это… кто?
Он выглядел растерянно, будто и правда впервые слышал это имя. Складка между бровями становилась все заметнее, и Филипп зажмурился как от приступа головной боли. Воздух вокруг стал холоднее.
— Не важно, — обронила Анна, а сама спрятала дрожащие руки в карманы плаща и до боли сжала кулаки.
После ужина, который Анна тайком протащила в комнату, Филипп распластался на кровати с блаженным видом человека на грани между реальностью и сном.
— Если я усну, что будет с этим днем? — несмотря на усталость, его голос звучал настороженно.
— Продолжится до полуночи, а после начнется заново. Нет, не уверена, ни в чем не уверена. — ответила Анна, прочитав вопрос в его глазах. — Сегодня — все, что у нас есть.
Филипп кивнул и прикрыл глаза.
— Хорошо, значит, ничего нового. Ах да, у меня для тебя письмо. Сам Лето писать его уже не мог, пришлось мне, извини за почерк, — он вдруг покраснел и, передав сложенный вдвое лист, поспешно повернулся на бок.
Анна повертела письмо в руках, не решаясь развернуть, и поняла, что ей не хватает воздуха. Она тихо покинула постоялый двор и вернулась в лес, где ее никто не мог потревожить. Села на мшистый камень и положила письмо на колени.
Оно могло означать только одно: слова, написанные здесь, Лето сказать ей уже больше не сможет. Анна догадывалась, что ждет ее внутри, и оттягивала до последнего, пока солнце почти не нырнуло за горизонт. Оставалось всего немного, прежде чем ей пришлось бы возвращаться к Филиппу. И тогда она решила, что милосерднее будет попрощаться с Лето сейчас, пока для нее он еще не стал просто Летописцем.
Лето, совершивший тонну ошибок, заключенный в кандалы безжалостной судьбы, ее милый Лето остался здесь, среди чернильных росчерков на желтой бумаге.
Анна,
я столько хотел тебе сказать, но не смог. Стольким обязан твоему доброму сердцу. Боюсь, иного шанса у меня уже не будет. Я почти перестал чувствовать, не знаю, что ждет меня впереди, забуду ли я совсем то, каким ты видела меня, каким принимала, за какого Лето боролась, или память останется, но прежние чувства уже не будут иметь значения, и я новый попросту не сочту важным тебе их передать?
Я страшно виноват перед тобой. Перед всеми, по правде говоря. Все это время я знал, где находится Роб, знал и делал все, чтобы оттянуть момент, когда вы встретитесь, хоть и понимал: это неизбежно. На то воля самой Орлицы. На то твоя воля, Анна. И никакие силы не способны ей противостоять.
Хотел бы я, чтобы все закончилось иначе. Хотел бы я чуть дольше оставаться в твоих глазах человеком, хорошим человеком. Пожалуй, я получил сполна. Ты видела во мне его, человека, и это главный твой подарок, который я уношу с собой.
Я не имею совершенноникакого права просить тебя запомнить меня, но все же, признаюсь, в тайне надеюсь, что в твоем сердце найдется место для того Лето, с которым я вынужден теперь попрощаться.
Я не прошу тебя простить, хотя мне правда бесконечно жаль. Но я все же попрошу одного: позаботься о Софии. Хотя бы о ее воспоминании. Когда Филипп найдет тебя, вероятно, он о ней уже не вспомнит, потому что я проиграл…
Но мысль, надежда, что ты сумеешь сохранить образ и имя дочери в своей памяти, пусть даже и одна в этом мире, еще греет мое хладеющее сердце.
Когда я говорил, что хотел бы, чтобы новый мир строила ты, я был искренен. Хотел бы я, чтобы в этом новом мире и у прежнего меня был шанс прожить хоть немного без обмана, без предательства, без страха за жизнь Софии и без мук совести, разрывающих изнутри. Но теперь это остается в прошлом.
Если сможешь, прости меня. И прощай.
Твой друг, Лето.