Страница 58 из 87
Летопись четвертая
Маленькое поселение в горах к празднику расцвело и закипело жизнью. Три с половиной улицы, обычно дремлющие в тишине и спокойствии, теперь взорвались буйством красок и звуков. День Горного Духа для столь отдаленного от столицы поселения становился самым долгожданным событием за год. Бумажные фонарики украшали козырьки на крышах, от одного дома к другому тянулись гирлянды белоснежных бумажных птиц, которые едва уловимо трепетали под летним зноем. В этот день все носили белое, а лицо скрывали за маской, изображающей Орлицу, хранительницу гор.
Роб подставил бледное лицо под яркое солнце и прищурился, разглядывая парящего в небе воздушного змея, который осыпал долину тонким перезвоном колокольчиков, следуя за несущимся во всю прыть ребенком. Этот звон вместе с бурлением горного ручья неподалеку стал настоящей мелодией детства.
Роб был рад вырваться из холодных стен академии и на день перестать быть учеником, магом, повелителем времени, а вместо этого снова стать просто сыном и братом. Он едва сдерживал нетерпение, чтобы не помчаться домой, но обещание Нику заставило его задержался у реки. Они сбежали из академии, чтобы провести этот праздник вместе. Роб уговорил друга отправиться с ним на родину, правда умолчал, что на самом деле не хотел оставлять его одного, наедине с князем Леоном.
Ник куда-то запропастился, и Роб, минуя обветшалый мост, перекинутый через бурный ручей, скинул тяжелые ботинки и пошел вброд. Холодная вода блестела на солнце, но не успевала прогреваться, нетерпеливо мчала вниз по склону. Сделав первый шаг, Роб поежился и вскрикнул, вода ледяными иголками пронзила его стопу. Но вскоре привык и уже нарочито медленно продвигался вперед, забираясь на встречавшиеся на пути гладкие камни.
Он прошел ручей туда-обратно несколько раз, пока ему не надоело ждать и мокрые по коленоштаны не стали неприятно липнуть к коже.
— Где тебя носит, — выругался Роб, вытирая ноги о траву.
Он расположился на крупном булыжнике у кромки воды и глядел на свое отражение, размываемое бурным потоком. На шее в отражении блеснула металлическая цепочка с кулоном. Рука сама потянулась к веретену, пальцы сомкнулись на горячем металле, и к Робу вернулось душевное равновесие. Запрятав выбившийся кулон под льняную рубаху, Роб натянул ботинки на еще слегка влажные ноги.
— Сам ищи меня потом, — пробурчал он и пошел в сторону таверны, которая умудрялась быть одновременно и окраиной, и центром поселения.
Красные кирпичные стены густо укрывал влажный мох, пахло сыростью, элем и копчеными ребрами. Аромат еды вскружил Робу голову, и он радостно распахнул тяжелую дверь. Столы ломились от людей с выпивкой, здесь, внутри, запах пота перебивал даже запах еды, от чего защипало глаза.
Роб опустился на высокий стул у прилавка и махнул рукой владельцу.
— Старина! — крикнул тот, заметив Роба, закинул сальное полотенце на плечо и некрепкой рукой плеснул напиток в глиняную кружку, размером с голову Роба. Пена вышла из берегов и пролилась на пол. — А, черт бы тебя побрал. Держи! — хромой старик протянул ему выпивку и облокотился на стойку.
— А ты не молодеешь, Томас, — с усмешкой сказал Роб, высматривая чистый бок кружки.
Томас был морщинист, как чернослив, и изрядно подслеповат уже на оба глаза. Седые засаленные волосы стричь он упорно отказывался и по привычке заправлял за уши.
Роб отпил из стакана и поморщился от забродившего напитка.
— Что слышно?
Старик улыбнулся, обнажив практически беззубый рот:
— Я, видишь ли, старина, праааа-дед, — он протянул последнее слово и икнул, глаза заволокла пьяная пелена.
И тут, как по расписанию, раздался заливистый плач этажом выше, который умудрился даже перекрыть гул голосов таверны.
— Дожил! Теперь и помирать можно, — на этих словах он перегнулся через стойку и положил скукоженную ладонь на плечо Роба. — Ты там тоже не затягивай, нашел уже себе кого?
Роб густо покраснел и пока собирался с мыслями, Томас гаркнул в сторону кухни: — Фанни, ты там идешь к мелкому или нет? Он разрывается уже!
Роб соскользнул со стула и на прощание бросил:
— Рад повидаться, прадед Том, мои поздравления!
Солнце стало жарить еще сильнее.
— Роб! — раздался радостный крик неподалеку.
Он узнал бы этот тонкий голосок среди тысячи других. Повернулся навстречу звуку и вскоре увидел в толпе прохожих сестру, коротко стриженую девочку в белоснежном платье чуть ниже колен, с вышитым орлом над горными пиками на подоле. Наверняка их мать провела несколько недель над этой кропотливой работой.
Роб подхватил сестру на руки и закружил в воздухе.
— Люси, ты совсем выросла!
Девочка опустилась босыми ногами на землю, все еще держась за руку брата. Она стала еще бледнее, отчего синяки под глазами проявились отчетливее, да и по весу была она совсем пушинкой. Но, несмотря на слабость, при виде Роба глаза ее светились счастьем и вся она казалась наполненной жизнью, что с момента ее болезни случалось не часто.
— И ты снова где-то оставила свою обувь, — Роб с грустной улыбкой покачал головой, выжидая, пока тревога от болезненного вида сестры поутихнет.
Та хихикнула.
— Кое-что не меняется, Робик, — она прижалась к нему, парень поморщил нос от детской клички, но ничего не сказал. — Наконец-то ты приехал!
Потеряв надежду дождаться друга, Роб повел сестру по ярмарке, скупая на своем пути все сладости и милые вещицы, чтобы только снова увидеть ее улыбку.
Люси радостно пружинила рядом и без умолку болтала о своей жизни здесь.
— Сегодня ты на удивление разговорчива, — усмехнулся Роб, радуясь такой перемене в прежде тихой, но ласковой Люси. «Это хороший знак», решил он, и принялся расспрашивать ее о каждой мелочи.
Они почти подошли к дому, как Люси неожиданно остановилась и потянула его за рукав в другуюсторону:
— Я не хочу пока домой, погуляем еще?
— Что-то случилось? Вы поругались с мамой?
Люси уклончиво отвела взгляд. Роб присел на корточки и повернул ее за плечи лицом к себе. Со стороны эти двое совсем не были похожи друг на друга: Люси бледная, с черными вороными волосами, подстриженными чуть выше плеч, стянутыми маленькой ленточкой на затылке, глаза карие, внимательные, почти орлиные. В то время как Роб был смугл, светлый чуб на голове завивался вверх и все норовил упасть на глаза. Каждый из них пошел в своего отца, а общая кровь матери проявлялась скорее в добродушном характере, чем во внешности.