Страница 38 из 87
Глава 9
Сделка
Лотти обладала не самым удобным взором, чтобы рассматривать происходящее. От ее мельтешений постоянно кружилась голова. К тому же, она все время смущалась и почти не смотрела на Анну, зато слышала, а следом слышал и Лето.
Имя, три буквы. Перо застыло над пергаментом, острая боль вонзилась в висок. Так бывало, когда воспоминание, покинувшее сознание, рвалось обратно. Одно имя. Три буквы. Кем он был, раз значил для них обеих так много? И как Анна могла произносить это имя, а ему невыносимо было даже слышать, не говоря уже о том, чтобы записать или повторить вслух? Лето не без облегчения проводил Анну глазами Лотти, пока гостья не скрылась за стеклянной дверью.
Сам не понимая зачем, он вышел из библиотеки. Лето мог в мельчайших деталях воссоздать карту замка и беспрепятственно следовать ей, но теперь услышанное совершенно сбило с толку, и он несколько раз натыкался то на колонны, то на чаши, некогда хранившие священную воду.
Он блуждал, пытаясь выхватить хоть чей-то взгляд, пока не наткнулся на настойчивый взор Многоликого. Тот всегда смотрел иначе, так, будто каждый миг осознавал чужое присутствие в голове, острее других чувствовал и потому одной только манерой смотреть разговаривал. По крайней мере, Лето так казалось. И теперь этот взор снова приковал его сознание. Многоликий спешил, хромота обострилась, и взгляд прыгал из стороны в сторону, не давая Лето передышки.
Выдохнули оба только перед кабинетом, куда он, как вскоре выяснилось, впустил Анну, а когда дверь за ними закрылась, закрыл глаза и Многоликий. Образы схлынули, резко опустошив разум. Лето воспользовался передышкой, чтобы унять дыхание и привести себя в порядок. Слепота пришла не одна. Вместе с ней нежданный холодок скользнул под ребра и не просто успокоил, а усмирил.
Рывок паники — но и он уперся в возведенную ледяную стену.
— Началось, — устало произнес Лето, даже не сумев ощутить страх.
От непрошенного безразличия его снова отвлекли образы и гулкое эхо голосов надломило лед.
Теперь глазами Многоликого Лето видел Анну как никогда ясно. Многоликий рассматривал ее жадно, впивался взглядом в каждый изгиб тела и задерживался там, где не следовало. Лето почти стало неловко, и он готов был поспорить, что господин делает это нарочно, лишь бы его подразнить.
Анна держалась достойно, хоть руки и подрагивали, сложенные на коленях, а пальцы то и дело пытались призвать на помощь порыв ветра, для спокойствия ли или обороны — Лето оставалось только гадать. Сперва она выдерживала взгляд Многоликого, смотрела прямо и сурово, но вскоре поддалась любопытству и украдкой взглянула на карту, занимавшую весь овал стола целиком.
— Говорят, ты орлиная дочь, — с долей насмешки начал Многоликий.
Анна, будто не услышав его колкости, приподнялась и повисла над столом.
— Здесь все неправильно, — бросила она возмущенно и зверьком посмотрела на Многоликого.
Судя по тому, как застыл его взгляд на девичей руке, бесцеремонно схватившей одну из фишек, отмечавших границы тумана, Анне удалось его смутить. За первой фишкой последовали и другие. Она принялась ловко переставлять их по карте, будто знала каждый уголок долины наизусть.
— И здесь тоже. И здесь. Совсем неправильно! Карта устарела, туман уже давно добрался
в этом месте
до берега. — Анна порхала вокруг стола, перемещая фишки, и в моменты, когда Многоликий видел ее лицо, на нем можно было прочесть ликование. — А это, — начала она все также бойко, как вдруг улыбка потускнела, и Анна растерянно посмотрела на Многоликого.
Фишка выскользнула из пальцев и с ритмичным стуком покатилась по столу, пока не достигла края и не сорвалась вниз.
— Его ведь больше нет.
Анна осела на стул, как будто только теперь поняла все по-настоящему.
Многоликий же наоборот поднялся и, тяжело опираясь на трость, стал вышагивать от стены к окну и обратно.
Лето многое бы отдал, чтобы в этот момент встряхнуть господина за плечи и заставить его снова смотреть на гостью. Понять ее. Разгадать.
— Правду говорят, — вдруг сказала Анна, и Многоликий замер. — Про Орлиную дочь. Но не обязательно меня всегда так называть. Лестно, но утомляет.
Трость скрипнула, но Многоликий так и замер недвижимый, словно туман за окном заворожил его.
— Значит, ты утверждаешь, что и правда была там? И выбралась? С какой стати я должен тебе поверить? — он обернулся и проковылял обратно к столу.
— А разве вы в том положении, чтобы не рискнуть доверием?
Взгляд Многоликого заплясал, как случалось в моменты раздражения и когда боль в суставах одолевала его сильнее прежнего. Он сел, подавив вздох облегчения, и вцепился пальцами в рукоять трости.
— Хорошо, спрошу иначе. Что ты сделала с Ирином и Холсом?
— С кем?– Анна выпрямилась.
— Несколько дней назад они отправились в экспедицию и пропали. Связь с ними обрывается — и, о чудо, в их лодке возвращаешься ты. Подозрительно, не находишь?
— Так это был не он? — она как-то в миг уменьшилась, вжавшись в кресло. — А я думала… какая же я дура, — Анна закрыла лицо ладонью.
— Так что с экспедицией? — напирал Многоликий. — Ты украла их лодку, а самих оставила помирать в тумане?
Анна подняла взгляд, и к удивлению Лето, в нем не было ни раскаяния, ни намека на чувство вины, одно только смущение.
— Лодка просто прибилась к берегу. В тех местах уже давно ни души. Думаю, их поглотил туман сильно раньше, а лодку вынесло течением, — она задумалась и после паузы, посерьезнев, добавила: — Мне очень жаль. Не думаю, что они смогли выжить. Мы бы заметили.
— Мы? — взор Многоликого потяжелел.
— Мы летали каждый день, — почти шепотом ответила она. — Я не знала, что в землях без тумана есть еще кто-то, кроме меня. И я сбита с толку не меньше вашего.
Многоликий нетерпеливо забарабанил пальцами по столу, и Анна зажмурилась, словно звук причинял ей боль.
— Допустим, ты говоришь правду. Если вы… летали, зачем же ты пришла сюда? Еще и воспользовалась лодкой.
— Я ищу человека, и мне нужен доступ к его летописям.
Многоликий расхохотался
, но
Анна
продолжала глядеть
на него упрямо, почти не моргая.
— В этих стенах под моим покровительством сотня. До недавних пор мы были убеждены, что это все, — он выдержал паузу, — кто вообще выжил. А с каждым пожаром нас только становится меньше. Я не могу рисковать оставшимися. Не ради прихоти самозванки, которая может оказаться кем угодно.