Страница 21 из 87
Летопись первая
Семь лет назад
Замок, сердце столицы, врезался в скалистый хребет и возвышался над просторной долиной, россыпью усыпанной мелкими поселениями. Прямо у подножья замка бурлила священная река, бежала вдоль долины змеиным следом и разносила энергию жизни по всей округе. Недалеко от замка, в месте, где черные скалы уступали зеленым холмам, стояли семь статуй Хранителей. Они возвышались над долиной и, казалось, удерживали на своих плечах небеса. Роб впервые увидев их так близко, задержался у первой ступени, одной из пяти сотен, как он слышал, и не мог поверить своим глазам. Деревенский парень, ни разу не покидавший родных мест, теперь будет учиться здесь.
У Роба кружилась голова от звенящей энергии, бесновавшей вокруг. Его сила прежде дремала вдали от источника, подавленная упрямым владельцем. Он не хотел ее принимать, а потому делал вид, что и вовсе лишен всяких способностей. Теперь же магия беззастенчиво скреблась изнутри, дразнила. А ведь он мог ухватиться за время, выкрутить его наизнанку и увидеть, как эти самые Хранители-исполины обращались в камень, раздав первым магам свои дары. Всю жизнь Роб гнал мысли о власти над временем. Все, что ему хотелось изменить, на деле от него никак не зависело. И зачем ему дар, позволяющий лишь приблизить или оттянуть неизбежное?
Здесь же, вблизи реки, соблазн испытать магию был слишком велик. Что если попробовать? Он прикрыл глаза и неловко развел руки в стороны, не понимая, что делать. А потом сам же рассмеялся от собственной глупости.
— Сколько можно ждать, поторапливайся!
Роб, сощурившись, рассмотрел наверху фигуру, выглядывающую из-за огромной двери.
— Не могли сделать поменьше ступеней, — проворчал он и поправил мешок за спиной.
Изнурительный подъем помог привести мысли в порядок и, преодолев пятисотую ступеньку, ни о каких соблазнах магии не могло быть и речи: хотелось просто-напросто поскорее рухнуть в постель.
Тяжелая дубовая дверь лязгнула металлическими засовами и гулким эхом известила о прибытии гостей. Слуга, позвавший его ранее, прижал обе ладони к дереву и принялся что-то нашептывать себе под нос. От его ладоней по двери, будто по поверхности воды, расходились светлые круги. Они плясали и расширялись от каждого нового слова, пока не охватили всю дверь целиком, изрисовав ее кольцами точно древесный срез.
Роб дождался, пока слуга закончит, и осторожно уточнил:
— Защитные руны? — он с опаской вытянул руку и застыл буквально в одном миге от прикосновения к рисунку. — Она теперь запечатана для входа? — Роб резко обернулся, чтобы проверить реакцию. — Уйти же я смогу?
В ответ тот промолчал, лишь указал рукой на широкую мраморную лестницу, всем видом намекая, что праздных разговоров вести не намерен.
Роб обреченно вздохнул.
— Любят же здесь лестницы.
— Вас ждут, — сухо повторил слуга и повел наверх.
Преодолевая очередной лестничный пролет, Роб едва успевал рассматривать руны на стенах, мерцавшие в свете ламп. Когда сил уже почти не оставалось и Роб в очередной раз остановился, жалобно прильнув к стене, слуга смерил его строгим взглядом:
— Мы почти на месте.
Они вышли в темный коридор, Роб едва улавливал фигуру проводника перед собой. Наконец, они остановились у одной из дверей, за которой раздавались мужские голоса.
— Вас позовут, — слуга поклонился и исчез так быстро, что Роб даже не успел сообразить, в какую сторону тот ушел.
За дверью велась жаркая беседа, ее отголоски долетали невнятными обрывками фраз. Роб прислонился к стене и перевел дыхание. Дальняя дорога была позади, но удивительным образом осталось самое сложное: знакомство с отцом. От одной только мысли об этом у него подкашивались колени, и Роб прилагал все усилия, чтобы только не сбежать.
Роб видел Мастера Времени, так звали его отца на службе, лишь раз и только издалека. Тогда в их деревню приезжали из академии в поисках юных и перспективных магов для обучения. Роб, рожденный от женщины-низшего мага, не удостоился приглашения на встречу, да и было ему тогда всего шесть. Однако никто не смог помешать ему спрятаться в лесу и украдкой наблюдать, как над рекой, едва касаясь кромки воды, проплывал огромный корабль с парусами, сотканными самим ветром. Он видел всякие чудеса, но такие… такие были возможны только в столице, куда дорога подобным Робу была закрыта. Корабль замер, ветряные паруса растворились в воздухе, и судно ухнуло в воду на треть, обрушив стену речной воды на полосу леса, ограждающую деревню. Леса после омовения за один сезон подарили деревне пятилетний запас ягод и древесины.
С корабля на сушу спускались маги, облаченные в тяжелые плащи разных мастей. Мастер в белоснежном с золотыми рунами, вышитыми на дорогой ткани, казался выше, шире, сильнее остальных. Каждый его шаг отдавался дрожью, и дело было явно не только в массивной фигуре. За ним уверенным шагом следовала его юная копия. Крепкий, коренастый наследник смотрел подчеркнуто прямо и даже походкой подражал отцу.
Роб сжал кулаки и прильнул к дереву как к единственной защите. Отец и сын возглавляли процессию, и мир вокруг только для них и существовал.
Мастер взмахнул рукой с плеядой громоздких перстней на пальцах, ворох ткани потянулся следом, отбрасывая золотые блики на деревья и проселочную дорогу. За его жестом последовал шум торопливых шагов, и вскоре из-за спины показались шестеро слуг, тащивших на спинах тюки с вещами. Один из слуг по неосторожности наступил краем подошвы на молочно-белую полу плаща. Заметив оплошность, резко отпрянул, потерял равновесие и упал. Мастер замер, а следом замерло и все вокруг. Было ли тому причиной всеобщее оцепенение, или Мастер воспользовался силой, чтобы остановить время, теперь сказать было трудно. Следующее, что запомнил Роб — строгий взгляд Мастера. Хотелось спрятаться, убежать, отвести глаза, но вместо этого маленький Роб вышел из укрытия и бесстрашно посмотрел на отца.
Роб мог поклясться, что в тот момент отец почувствовал: другой сын тоже здесь. Но намеренно не обернулся. Мастер окинул взглядом собравшихся зевак из поселка, перевел взгляд на край плаща, где остался землистый след, и махнул рукой, призывая свиту продолжить путь.
Было время, когда Роб боготворил отца, слушая рассказы матери, хоть и таил обиду, как и любой брошенный ребенок.
«У него слишком важная роль в Совете, у него нет времени, чтобы заботиться обо мне», — убеждал он себя.