Непосвященная

— Долг? — я нахмурилась, чувствуя, как в висках снова начинает пульсировать тревога.

— Да… — ее голосок стал совсем тихим. — Ненки служить, пока хозяин не отпустить. Мы… принадлежать.

В этот самый момент мой живот предательски и громко заурчал, грубо вернув меня к реальности. Леама встрепенулась.

— Ой-ой-ой! Глупая Леама! Хозяйка пора есть! — она метнулась к двери, ее крошечные ножки засеменили по мягкому ковру. — Я бежать вниз, на кухня, принести еды!

И она исчезла, оставив меня наедине с моим новым, пугающим отражением и тишиной.

Я осталась одна. Ощущение было странным — будто я застряла в чужом теле. Чтобы отогнать нарастающую панику, я подошла к полкам, уставленным разноцветными склянками. Странные, извивающиеся символы на этикетках были абсолютно нечитаемы для меня. Я протянула руку и взяла одну из них — тяжелая, с фиолетовой, мерцающей жидкостью и черным, отполированным камнем на пробке. Она была холодной и пульсировала в ладони с едва уловимой вибрацией.

— Нет! Нет! Хозяйка, нет! — пронзительный визг Леамы заставил меня вздрогнуть и чуть не выронить склянку. Она ворвалась в комнату, едва не роняя огромный деревянный поднос. — Яд! Яд! Умереть!

Я резко, почти инстинктивно, поставила её на место, как будто она обожгла мне пальцы.

— Эта склянка — смерть! — Леама, тяжело дыша, указала на неё дрожащим пальчиком. — Его пить — уснуть и не проснуться! Никогда!

Мое сердце бешено заколотилось. В этой комнате, в моей собственной спальне, стоял смертельный яд. Кто я такая, чтобы хранить нечто подобное?

Леама, придя в себя, водрузила поднос на массивный стол. От него поднимался дымок, несущий божественный аромат.

— Ваше любимое! — с гордостью объявила Леама. — Томленое мясо и овощи! Томить двенадцать часов!

Я опустилась на стул, взяла вилку и отломила кусок мяса. Невероятный, богатый, многослойный вкус взорвался у меня во рту, заставив меня закрыть глаза от наслаждения.

И именно в этот миг безмятежности за толстой деревянной дверью послышались тяжелые, мерные шаги. Глухие, увесистые, они приближались по каменному коридору. Леама замерла, прислушиваясь. Она посмотрела на меня, потом на дверь, и прошептала:

— Лекарь Ворнан…

Я машинально провела пальцем по кончику собственного уха — он был тонким, заостренным, но сейчас казался чужим, куда менее чутким, чем уши ненки.

— Вот это слух у тебя… — пробормотала я с легкой завистью, откусывая очередной кусок невероятно вкусного мяса. Сок наполнял рот, и на мгновение мир сузился до этого простого удовольствия.

Резкий, властный стук в дверь разорвал уютную атмосферу.

Леама, сидевшая на спинке кресла, мгновенно преобразилась. Ее большие глаза расширились от паники. Она схватила мою тарелку, и спряталась в глубоких тенях у стены, словно ее и вправду никогда здесь не существовало.

Дверь медленно отворилась без моего разрешения, и в комнату вошел мужчина. От него веяло не просто возрастом, а древностью, как от замшелого камня или пыльного фолианта, забытого в подвале.

Его лицо было странным. Кожа гладкая, молодая, но испещренная сетью тонких морщин у глаз и губ, будто он прожил не одну сотню лет и каждая из них оставила на нем свой след. Седые волосы ниспадали до плеч, обрамляя лицо с аккуратной седой бородкой и вздернутым носом.

Но больше всего пугали его глаза.

Фиолетовые. Глубокие, как бездны между мирами, и столь же бездонные.

— Здравствуй, Моргат… — его голос был тихим, но заполнил собой всю комнату. — Как интересно… Чувствую перемены в тебе, но не могу прочесть твою ауру. Она почему-то скрыта от моего чутья.

В горле встал ком. Я сглотнула, пытаясь найти опору в его пронзительном взгляде.

— Здравствуйте… — мой голос прозвучал слабо и неуверенно. — Я ничего не помню о себе. В голове — только туман.

— Как интересно… — повторил он и медленно, почти церемонно поднял длинную, тонкую руку. Его пальцы были бледными, с длинными ногтями. — Я — лекарь Ворнан. Лечу тела и души… если это, конечно, возможно. Я постараюсь вернуть тебе память, не пугайся.

Его указательный палец, холодный, как мрамор, коснулся точки между моих бровей.

Сначала — ничего. Лишь легкий холодок на коже.

Потом моё тело окаменело, выгнувшись в неестественной дуге. Из горла вырвался хриплый, беззвучный стон. Глаза закатились, и я провалилась в черный, бурлящий транс. Я не чувствовала своего тела, только это бешеное вращение, этот хаос.

Сквозь гул в ушах и пелену, застилавшую сознание, пропел его голос, словно доносящийся из-под толстого слоя воды:

— Моргат, твоя аура скрыта… заперта… Я не могу достучаться до твоего сознания… Но чувствую силу в тебе… Чужеродную… новую… Ты борешься… но что-то мешает… что-то очень древнее…

Его палец вжался в мою кожу с новой, почти болезненной силой, и тогда хлынули воспоминания.

Я видела:

Существ с кожей всевозможных цветов.

Слышала языки, сложенные из щелчков, шипений и звуков, и понимала их.

Читала книги, чьи страницы не просто хранили текст, а шептали мне его, наполняя голову знанием заклинаний, от которых стыла кровь.

Видела себя — варящую зелья в котле, что бурлил кроваво-красной жидкостью, собирающую призрачные травы, растущие только под светом луны.

Принимала в своих покоях эльфов с глазами-озерами и людей из иных миров, которые приходили ко мне за помощью…

И таверну. Мою таверну. «Перекресток Судьбы». Где торговали не только едой и вином, но и телами, услугами, секретами. И я стояла там, наблюдая за всем этим с лицом, на котором застыла вечная, леденящая маска. И я была… несчастна. Глубоко, безнадежно несчастна в этом водовороте чужих страстей и собственного одиночества.

— Лекарь! Остановить! — отчаянный, пронзительный писк Леамы прорвался сквозь хаос. — Хозяйке плохо! Идти кровь!

Я почувствовала теплую, липкую струйку, побежавшую из носа по губе. Сила, державшая меня в этом кошмаре, иссякла.

Я рухнула на пол, и всепоглощающая тьма, на этот раз тихая и безмятежная, накрыла меня с головой.

Сознание возвращалось медленно, будто я всплывала со дна темного, илистого озера. Веки были тяжелыми. Я лежала, не в силах пошевелиться, и сквозь туман в голове доносились обрывки разговора.

— Хозяйка ещё слаба! Нельзя так нагружать магия! — это был тонкий, встревоженный писк Леамы.