Непосвященная

Алия бережно взяла меня под руку, её прикосновение было одновременно твёрдым и заботливым. В её движениях читалась привычка поддерживать тех, кто перебрал за стойкой — только сейчас вместо пьяного посетителя ей требовалось провести свою потерявшую память хозяйку. Когда мы пошли по коридору, я заметила, что её волосы пахли корицей и чем-то сладковатым, словно печенье, только что вынутое из печи. Я думала о том, как странно — в этом месте, полном опасностей и тёмной магии, иногда самое тёплое, что можно найти — это искренняя улыбка эльфийки, которая следит за порядком.

Я позволила ей вести себя. Ноги не слушались, каждый шаг давался с трудом — будто я шла не по деревянному полу, а по зыбкому песку, который вот-вот уйдёт из-под ног. Мы прошли через зал, но я ничего не замечала вокруг. Голова была тяжёлой, мысли — мутными. Лишь смутные тени мелькали по краям зрения: приглушённый свет ламп, чьи-то взгляды, скользящие по мне, тихий шепот за спиной…

Перед нами возникла массивная деревянная дверь из тёмного дуба, уходящая в самый потолок. Тяжёлая металлическая ручка холодно блестела в полумраке. Алия толкнула её, и створки бесшумно распахнулись.

Первое, что я ощутила — абсолютную тишину. Ни гула голосов, ни звона бокалов, ни скрипа половиц. Только моё собственное дыхание, чуть сбивчивое, и тихий, отдалённый стук сердца где-то в висках.

Я медленно повернула голову, и мой взгляд скользнул по пространству, которое было больше похоже на личное убежище в этом хаосе, нежели на простую комнату отдыха. Свет здесь был не таким, как в баре — он струился мягко и тёпло из сферических светильников, закреплённых на каменных стенах. Внутри них мерцали маленькие шарики света, будто пойманные в плен звёзды, отбрасывающие на стены и потолок подвижные узоры. Воздух был напоён ароматом старой кожи, воска и едва уловимой, пряной нотой сушёных трав.

Пол был устелен коврами цвета выдержанного вина и тёмного шоколада, настолько глубокими и мягкими, что ноги в них буквально утопали. В центре стоял массивный письменный стол, покрытый кипами пожелтевших бумаг, перьями и маленькими склянками с жидкостями, переливающимися подобно опалам. По краям от стола тянулись тяжёлые, до потолка, шкафы, доверху забитые фолиантами в кожаных переплётах. Кое-где между корешками книг виднелись странные бутылочки с жидкостями, то мутными, то искрящимися всеми цветами радуги. И прямо напротив, в небольшой нише, стояло ложе с большими подушками. Широкое, роскошное, обитое мягчайшей кожей древесного цвета, оно манило к себе, словно обещая забвение и покой.

Я подошла к столу, провела пальцами по шероховатой, прохладной поверхности древесины — и вдруг…

Вспышка.

Я вижу себя, восседающую в кресле. Передо мной — гость, склонивший голову. Его губы шевелятся, он что-то просит… Я поднимаю руку — решаю его судьбу. Помочь? Или…

— «Хозяйка…»

Тихий. Спокойный голос. Он разорвал поток воспоминаний.

Я вздрогнула, обернулась…

В арочном проеме, ведущем в соседнее помещение, стоял молодой человек. Высокий, стройный, но не худой — в его позе чувствовалась собранная, гибкая сила. Он был одет в простые штаны из мягкого хлопка и белую рубашку свободного покроя, слегка приоткрытую у горла, обнажающую тёплую смуглую кожу. Он облокотился о косяк плечом, и его губы растянулись в тёплой, неуверенной улыбке. Но больше всего меня поразили его глаза — большие, тёмно — карие, в которых, как крошечные золотистые искорки, плавали блики света. В них читалась преданность, забота и безмолвный вопрос.

Я вздохнула, чувствуя, как что-то внутри сжимается — сжимается от стыда и досады, что я не помнила его.

— Я не помню тебя… — прошептала я, но сама улыбнулась в ответ, пойманная в сеть его искреннего, открытого взгляда.

Он шагнул ко мне, и его лицо дрогнуло — не от разочарования, а от внезапной тревоги.

— Я знаю…Госпожа… Я Тасио. — Его пальцы, тёплые и удивительно нежные для мужских рук, осторожно коснулись моей ладони, едва ощутимо, будто боясь спугнуть. — От вас ничего не требуется в этой комнате. Со мной. Позвольте мне позаботиться о вас.

Он взял меня за руку, и повёл за собой.

Я замерла на пороге, и воздух застрял у меня в груди.

Это была не просто комната с купелью. Это был оазис. Глубокая купель была высечена из тёмного, отполированного до зеркального блеска камня. Широкие, пологие ступени по её краям манили прилечь, откинувшись на удобные изголовья. Вода в ней искрилась и медленно клубилась паром, наполняя пространство умиротворяющим ароматом лаванды и сладкой, томной ванили. Прямо у воды стояла низкая, широкая кушетка, обитая стёганым шёлком. Повсюду, куда ни падал взгляд, жили растения — пышные папоротники в глиняных кадках, лианы, спускающиеся по стенам живым зелёным водопадом, нежные цветы на узких полках. Десятки свечей в высоких подсвечниках и плоских чашах отражались в тёмной воде и блестящих листьях, создавая ощущение, будто мы находимся в волшебном гроте, скрытом от всего мира. Комната дышала покоем, тишиной и безопасностью.

Я не успела осмотреться, как его пальцы снова коснулись меня — на этот раз спины, легчайше, лишь обозначая своё присутствие.

— Позвольте мне помочь вам раздеться, госпожа… — его голос был низким, бархатистым, и звучал как обет, как клятва — тихой, тёплой, лишённой каких-либо требований. — Доверьтесь мне.

Сопротивляться не было ни сил, ни желания. Я молча подошла к кушетке, закрыла глаза, запрокинула голову, глубоко вдыхая целебные ароматы лаванды и ванили, смешанные теперь с лёгким, тёплым и чистым запахом его кожи.

Его пальцы принялись за работу неторопливо, почти благоговейно. Он скользнул по шнуровке моего корсета, развязывая каждый узелок с бесконечным терпением. С каждым ослабляющимся витком шнурка я чувствовала, как сковывающая грудь теснота сменяется долгожданной свободой. Ткань платья зашуршала, отступая. Он снимал его медленно, почти ритуально, и его ладонь скользнула от моих плеч вниз, по линии позвоночника, до самой поясницы — твёрдое, тёплое касание, утверждающее, а не требующее. Затем он наклонился, и его губы коснулись точки у самого основания позвоночника — лёгкий, почти невесомый, преданный поцелуй, от которого по коже пробежали мурашки.

Платье с мягким шорохом сползло на пол. Я осталась лишь в тонком белье, чувствуя прохладу воздуха на обнажённой коже.