Страница 28 из 39
Глава 12
Глава 12
Глава 12
После его ухода квартира стала слишком тихой.
Не уютно-тихой, как бывает после долгого дня, когда наконец можно сбросить с себя внешний мир вместе с обувью и лифчиком. Нет. Это была тишина с отсутствием. С внезапно вырванным куском напряжения. Так бывает, когда долго держишь в руке что-то тяжелое, потом отпускаешь — и не понимаешь, почему ладонь все еще помнит вес.
Я походила по кухне.
Потом по комнате.
Потом снова по кухне.
Потом открыла холодильник, посмотрела внутрь с видом человека, который надеется найти там ответы, смысл и хотя бы приличный сыр. Не нашла ничего, кроме одинокого йогурта, двух яиц и зеленого лука, который уже имел выражение лица пенсионера на остановке.
Телефон завибрировал.
Алиса.
Конечно.
Вселенная вообще любит подсылать к нам людей именно в тот момент, когда мы больше всего похожи на плохо запеченную внутреннюю катастрофу.
— Да, — сказала я.
— Ну? — спросила она сразу. — Судя по тому, что ты не написала, ты либо занята, либо в обмороке, либо целуешься с прошлым. И, зная тебя, самый страшный вариант — третий.
Я села на диван и закрыла глаза.
— Можно я выберу обморок?
— Нельзя. Я уже налила чай и морально приготовилась к подробностям.
— Алиса…
— Только не говори, что это «долго объяснять». У нас, между прочим, вся зима впереди, а у меня носки новые, теплые, я высижу.
Я вздохнула.
И рассказала.
Не все сразу. Кусками. С паузами. Иногда сбиваясь, иногда начиная со смешного, потому что если начать прямо с боли, можно захлебнуться. Про отца. Про больницу. Про диагноз Андрея. Про письмо. Про его мать. Про звонок. Про то, как у меня теперь ощущение, будто мне выдали обратно часть жизни, но в мятом виде и без инструкции по применению.
На том конце долго молчали.
Потом Алиса очень тихо сказала:
— Охренеть.
— Именно.
— Нет, я знала, что жизнь любит странные сюжеты, но это уже какой-то автор, который ненавидит своих героев лично.
— Спасибо. Очень поддерживает.
— Я не закончила. Во-первых, я хочу найти его мать и посмотреть на нее так, чтобы ей стало неуютно даже в собственных бриллиантах. Во-вторых, твой бывший, конечно, редкостный клинический идиот, но… — она сделала паузу, — но, кажется, не злодей.
Я уставилась в потолок.
— Прекрасная характеристика для любви всей моей молодости. Не злодей. Спасибо, Алиса, я сейчас прямо на стену это повешу.
— А что? Очень жизненно. Злодеи вообще скучные. Проблема всегда в тех, кто любит, но делает это как ненормальный медведь с дипломом.
Я расхохоталась.
Вот за это я ее и любила.
За способность одной репликой превратить эмоциональную мясорубку в почти переносимую картину.
— Ненормальный медведь с дипломом, — повторила я.
— Именно. Большой, умный, опасный и не умеющий обходиться с хрупким.
— Ты только что описала половину мужчин страны.
— Да, но этот твой.
Я резко села.
— Он не мой.
— Конечно. А кто тогда у тебя чуть не остался на кухне до поцелуя?
Я замерла.
Медленно.
Очень медленно.
— Откуда ты…
— Ника, — перебила Алиса голосом женщины, у которой нюх на романтические катастрофы лучше, чем у сомелье на вино. — Я не знаю деталей, но я знаю тебя. Ты так дышишь только в двух случаях: после бега и после мужчины, с которым тебе опасно.
Я провела ладонью по лицу.
— Не было поцелуя.
— Значит, будет.
— Нет.
— Хорошо, не будет. Но тогда у тебя такой тон, будто ты сама себя убеждаешь, а не меня.
Я застонала и сползла по спинке дивана.
— Почему ты всегда права в самые отвратительные моменты?
— Потому что у меня низкая личная жизнь и высокая наблюдательность.
— Это почти тост.
— Я и есть тост. Намазанный сарказмом.
Мы помолчали.
Потом она спросила уже серьезно:
— Что ты чувствуешь?
Я рассмеялась.
Тихо, безрадостно.
— Все.
— Конкретнее.
— Я злюсь. Мне больно. Мне жалко его. Мне жалко себя. Я хочу узнать, где правда заканчивается и начинается очередная ловушка. Я хочу никогда его больше не видеть. И я хочу, чтобы он снова вошел в эту дверь прямо сейчас.
— О, — сказала Алиса. — Ну, поздравляю. Это любовь. Незапланированная, недолеченная и снова в активной фазе.
— Не говори так.
— Почему? Боишься?
— Да.
Я сказала это слишком быстро.
Слишком честно.
И сама от этого замолчала.
Потому что одно дело — думать. Другое — произнести вслух. Страх всегда становится реальнее, когда слышишь собственный голос.
— Это нормально, — мягко сказала Алиса.
— Ненавижу нормальное.
— Я знаю. Но все равно. После того, что ты узнала, было бы странно не поплыть.
— Я не хочу плыть.
— Тогда хотя бы не строй из себя волнорез. Не поможет.
После разговора с Алисой я приняла душ. Стояла под горячей водой долго, пока кожа не покраснела, а зеркало в ванной не запотело до полного исчезновения отражения. Иногда очень хочется не видеть собственное лицо. Особенно когда оно слишком явно напоминает женщину, которая вот-вот снова влюбится в неприятности.
Потом заварила себе чай.
Потом не пила его.
Потом взяла книгу.
Потом не читала.
Потом выключила свет и легла, хотя было еще рано.
Заснуть, конечно, не смогла.
Телефон лежал рядом.
Темный.
Молчаливый.
Невыносимый.
Я смотрела на него минут десять.
Потом пятнадцать.
Потом сдалась и открыла переписку с Андреем. Там было одно вчерашнее сообщение: Уезжай. И его ответ. Все. Как будто наши отношения можно уместить в четыре слова и один недосказанный пульс.
Я набрала:
Ты доехал?
Смотрела на текст.
Удаляла.
Писала снова:
Как прошло?
Снова удаляла.
Потом в приступе редкой зрелости отложила телефон в сторону и уткнулась лицом в подушку.
Через минуту телефон завибрировал сам.
Сообщение от него.
Я уехал от нее.
Сердце ударило слишком сильно.
Я села.
Прочитала еще раз.
Потом еще.
Написала:
И?
Ответ пришел не сразу.
Минут через пять.
Пять мучительных, длинных минут, за которые я успела придумать двадцать сценариев, дважды обидеться и трижды мысленно объявить монастырь все-таки неплохой идеей.
Наконец экран загорелся:
Я не знал, что человек может стать таким чужим за один вечер.