Страница 17 из 39
Глава 6
Глава 6
Глава 6
В кардиологии утром пахло тем же, чем и ночью, только сильнее: хлоркой, кофе из автомата, чужими переживаниями и тем особенным больничным воздухом, который как будто проходит через фильтр человеческой беспомощности. На удивление, утро не делало это место ни светлее, ни добрее. Просто добавляло подробностей.
Пожилая дама в халате медленно шла по коридору, волоча за собой тапки с обреченностью античного хора. Молодой парень у окна говорил по телефону так тихо, словно боялся, что лишний децибел может ухудшить кардиограмму кого-то из родных. Медсестры двигались быстро и слаженно, как люди, давно понявшие: чужие трагедии не повод опаздывать на обход.
Мама уже ждала нас у палаты.
Она посмотрела на меня, потом на Андрея, потом снова на меня.
Взгляд был красноречивый. Очень.
В этом взгляде было все: «не сейчас», «не при мне», «я потом спрошу» и «если вы двое опять что-нибудь устроите, у меня будет второй пациент в семье, и это будете вы».
— Как он? — спросила я.
— Лучше, — ответила мама. — Уже спорит с медсестрой насчет каши.
Я закрыла глаза на секунду и благодарно выдохнула.
Папа, спорящий насчет каши, это почти символ стабильности мира. Где-то есть смерть, налоги и политические кризисы, но пока мой отец способен скандалить из-за больничного завтрака, все еще можно надеяться на лучшее.
— Врач будет через десять минут, — сказала мама. — Сказал, зайдет в ординаторскую.
— Хорошо.
Мы вошли к папе.
Сегодня он выглядел лучше. Бледный, да. Уставший, да. Но уже не такой серый, не такой пугающе хрупкий. На тумбочке стояли стакан с водой, очки, газета и пакет с мамиными домашними сухарями, потому что даже инфаркт не смог отменить ее убежденность, что человека можно вылечить правильной выпечкой.
— О, явились, — сказал папа, увидев нас. — Вся делегация. Можно начинать совет директоров.
— Ты вообще умеешь просто полежать? — спросила я, подходя ближе.
— А я что делаю? Я лежу с исключительным талантом.
— И говоришь при этом без остановки.
— Так сердце-то, слава богу, не язык.
Мама всплеснула руками.
— Сергей!
— Что «Сергей»? Я пациент. Мне положены слабости.
— Тебе положен покой.
— Покой мне только снится, и то в плохую погоду.
Я не выдержала и улыбнулась.
Папа поймал это и сразу смягчился. Он всегда чувствовал, когда надо перестать клоуничать и просто быть рядом. За этим его ехидством жила очень точная, очень мужская нежность — не в словах, а в выборе момента.
— Иди сюда, — сказал он мне.
Я подошла.
Он взял меня за руку. Посмотрел внимательно.
— Спала плохо?
— На редкость проницательно.
— Глаза красные.
— Это мода такая.
— Дрянная мода.
— Согласна.
Его пальцы чуть сжались.
— Не бойся.
И вот тут мне стало почти невозможно держать лицо.
Потому что именно так всегда бывает с родителями: они лежат под капельницей, а успокаивают тебя. Слабеют они, а беспомощно снова становишься ты. И никакой взрослости на это не хватает.
— Я не боюсь, — соврала я.
— Врешь, — спокойно сказал папа.
— Врешь не менее убедительно, чем она, — вставил Андрей от окна.
Я резко повернула голову.
— Простите, а кто вас сегодня назначил комментатором моего внутреннего состояния?
— Жизнь, — сказал папа. — У нее дурной вкус, но богатая фантазия.
Да что ж такое.
Они что, заранее где-то репетировали этот дуэт? Или мужчины в стрессовых ситуациях автоматически переходят на один и тот же канал вещания: «сейчас мы будем невозмутимо действовать тебе на нервы, но с заботой»?
— Вы оба невозможны, — сообщила я.
— Зато тебе не скучно, — с удовлетворением ответил папа.
Мама за спиной устало вздохнула так, что в одном этом звуке поместился двадцатипятилетний брак, инфаркт и желание выдать нам всем успокоительное по рецепту.
Врач оказался молодым, сухощавым мужчиной с цепким взглядом и манерой говорить так, будто каждое слово должно ложиться в голову без лишнего драматизма. У таких людей либо прекрасная статистика, либо они тайно играют в шахматы с человеческой паникой и почти всегда выигрывают.
Мы вышли с ним в ординаторскую.
Он объяснял спокойно: инфаркт был, да, серьезный, но помощь оказали быстро, динамика хорошая, дальше — реабилитация, лекарства, контроль, никакого героизма, минимум нервов и работа под строгим надзором семьи.
На словах «никакого героизма» я даже не выдержала:
— Вы это моему отцу лично скажите. Он считает, что отдых — это городская легенда для слабохарактерных.
Врач улыбнулся краем рта.
— Я уже понял.
Мама задавала вопросы по делу. Я — по тревоге. Андрей молчал, но слушал внимательно, с тем сосредоточенным выражением лица, которое когда-то означало: он уже все запомнил, проанализировал и выстроил план. Мне от этого выражения хотелось одновременно выдохнуть и немедленно начать сопротивляться.
Проклятая привычка доверять человеку, которому больше не должна.
Когда врач ушел, мама сказала:
— Я сегодня останусь с Сергеем до обеда, потом поеду домой за вещами. Ника, ты можешь посидеть здесь?
— Конечно.
— Андрей поможет с лекарствами, — добавила мама.
Я прищурилась.
— Простите, а у нас уже распределение ролей произошло без моего участия?
— Не начинай, — устало сказала мама.
И это «не начинай» сегодня явно решило стать моим персональным девизом.
Андрей оттолкнулся от стены.
— Я съезжу в аптеку и привезу список.
— Я сама могу.
— Можешь. Но я быстрее.
— У меня тоже есть ноги, деньги и базовые навыки покупки медикаментов.
— А у меня есть машина и меньше желание спорить о логистике.
— Неправда. У тебя огромное желание спорить. Просто ты делаешь это с лицом человека, который якобы выше суеты.
Мама подняла руку.
— Всё. Стоп. Хватит.
Мы одновременно замолчали.
И посмотрели друг на друга.
И, честное слово, если бы кто-то в этот момент предложил мне крупную сумму за признание, что мы с Андреем иногда были похожи до жути, я бы, наверное, согласилась. Мы спорили разными способами, но с одинаковым упорством. Просто он был как холодный клинок, а я — как горящий фейерверк в закрытом помещении.
— Я съезжу, — сказал Андрей уже тише. — И вернусь.
Я закатила глаза, но промолчала.