Страница 36 из 64
«…главная и самая необходимая принадлежность празднества – пара лебедей. Их приобретают тоже заблаговременно и иногда за дорогую цену, за 25–40 р.; этих лебедей до наступления праздника держат в большой чести – кормят самыми лакомыми яствами. Какая роль предназначена этой птице в религиозном празднестве, я не мог узнать. Мне сообщили только, что по окончании жертвоприношений лебедей с большим почетом, на тройке по-праздничному убранных лошадей, увозят на реку Вятку и там пускают на волю, привязавши каждому из них на шею по мелкой серебряной монете. Мне случилось быть в Нырье незадолго до начала праздника, и лебеди, как сообщили мне, уже откармливались» [Островский, 1873: 38].
По направлению движения лебедей, отпущенных плыть по реке, можно было понять, дойдут ли людские чаяния до бога. Если лебеди плыли вниз по Вятке, это считалось дурным знаком, если же птицы плыли вверх по течению – это свидетельствовало об удачном молении, о расположении богов к людям.
Лебедь-Юсь был покровителем одного из удмуртских
воршудов,
перечисленных в трудах авторов XIX–XX веков. Феномен удмуртского воршуда до сих пор вызывает большое количество вопросов. Это многозначное явление, в котором можно увидеть разные горизонты:
• воршуд – семейная или родовая святыня, хранящаяся в семейном и/или родовом святилище – куале;
• воршуд – божество-покровитель рода. А. И. Емельянов описывал его как «хранителя счастья» [Емельянов, 1921: 43], а Н. Г. Первухин – как само «оберегаемое счастье» [Первухин, 1888–1: 51–52];
• воршуд – экзогамное объединение родственников, имеющих одного покровителя рода – «какого-нибудь древнего родоначальника, имя или прозвище которого выступает в качестве обозначения его потомков» [Верещагин, 1995: 107].
Герб Удмуртской Республики.
Wikimedia Commons
Основные проблемы состоят как в происхождении термина, так и в эволюции самого феномена, который, безусловно, связан с социально-родовой организацией древних удмуртов. Среди исследователей и читателей до сих популярна оценка воршуда как «отголоска тотемизма», поскольку в числе 70 воршудных названий, перечисляемых авторами XIX века, значительная часть принадлежит представителям фауны – животным, птицам, даже насекомым [см. напр.: Максимов, 1925: 80–81; Атаманов, 2017: 66–67]. Привлекает исследователей вопрос гендерной идентификации семейно-родовых объединений-воршудов: следует ли возводить эти роды к древним прародительницам, или же все-таки удмуртский род-
выжы
«представляет собой по вертикали ряд сменяющихся поколений, происходящих по мужской линии от вполне конкретного, чем-то памятного человека, имя которого служит для общего наименования всех его потомков» [Чураков, 2007: 155].
По данным современных исследователей, родовая группа Юсь была представлена среди некоторых групп южных и центральных удмуртов. В Завьяловском районе современной Удмуртской Республики можно найти село Юськи, современная форма названия которого, как видно, восходит к воршудному имени. Образ священной птицы Шунды-мумы́ активно используется в современном искусстве. На гербе Удмуртской Республики помещен человек-лебедь в обрамлении раскрытых белоснежных крыльев – как символ полета и чистоты помыслов.
Лебединый напев
Особый статус водоплавающей птицы – утки или лебедя – в мифопоэтической картине мира удмуртов связан еще с одним любопытным сюжетом. Очертания летящей птицы легко угадываются во внешнем виде национального музыкального инструмента, который обозначается словом
крезь
– «гусли». Отметим, что удмуртское
крезь
в северно-удмуртских говорах обозначает еще и напев, мелодию. Согласно этнографическим данным, у удмуртов существовало два вида гуслей: большие, великие гусли –
Быдӟым крезь,
а также малые –
покчи крезь
. Малые гусли использовались во время семейных праздников. В удмуртской культуре крезь был неотъемлемой частью быта, а исполнителями на покчи крезь были чаще всего женщины.
Подвеска-птица. Бронза, литье, пайка. Кузьминский могильник. Чепецкая археологическая культура. XI–XII вв.
Историко-культурный музей-заповедник Удмуртской Республики «Иднакар» имени М. Г. Ивановой
Игра на великих гуслях имела ритуальный характер и сопровождала крупные моления. Звучание Быдӟым крезь предназначалось Инмару и Кылдысину. Почти все корреспонденты XVIII – начала XX века при описании обрядовых молений удмуртов отмечают обязательное наличие
крезьчи
– исполнителя на крезе, «старика лет шестидесяти», и его помощников. Согласно тем же сообщениям, сам творец («Кылчин Инмар») играл на этом инструменте, чтобы облегчить овладение навыком игры, избавить от страха ученика – будущего шамана и прорицателя
туно́.
«Из расспросов нескольких Сарапульских туно мы узнали следующее. Сила различных туно неодинакова: она зависит от степени понятливости его в тот период, когда он “учился”, а также от силы и значения духа, “учителя”, божества. Дух, учитель, обыкновенно является ночью в виде седого старика в длинной одежде и требует сохранения этих явлений в глубокой тайне, в противном случае ученик остается недоучкою и становится одержимым различными болезнями. Наука заключается в повторении слов из какой-то книги. Но те туно, которых учит сам настоящий Кылчин Инмар (верховный бог), проходят совершенно иной курс наук. Это божество является в сопровождении уже обученного туно ночью к ученику и выводит его, играя для уничтожения страха на гуслях, либо в поле, либо к огромнейшему оврагу, наконец, к рекам необъятной ширины, через которые проведены струны. В поле ученик видит 77 елей, хвои с которых считает великое множество колдунов, и идущий с ним учитель разрешает тем из этих колдунов, кто сосчитает все эти хвои в 1 час, урочить и губить людей. Около оврага шириною в 77 сажен божество, сопровождающее ученика, дает разрешение урочить и губить людей тем из присутствующих тут колдунов, кто в 1 год наполнит водою этот ров из своего рта. Наконец, учитель заставляет своего ученика плясать на проволоках в продолжение нескольких раз, и чем меньшее количество раз ученик упадет, тем более искусным туно он делается впоследствии; кто ни разу не упадет в этом случае, тот самый лучший туно. Мне кажется, что некоторые из вышеприведенных заговоров имеют некоторое соотношение с рассказами об обучении» [Богаевский, 1890–1: 127].