Страница 30 из 64
Такая механика действия легко сопоставляется с обрядом перепекания ребенка или болезни. Характеристику обряда «перепекания» можно встретить в описаниях лечебных практик у разных народов на протяжении достаточно длительного периода исследований. Удмурты «вместе с зыбкой ставят в печь после того, как из нее вынули хлеб»; у бесермян больного сажали на хлебную лопату и перед печным устьем приговаривали:
«Э, мон тае гурэ донго
(Я его в печь засуну)» [Попова, 1998: 72]. Как мы уже говорили, символика ритуала основана на отождествлении ребенка и хлеба, причем недопеченного хлеба (теста) и тела ребенка. В удмуртской загадке зреющее в квашне тесто загадывается как «неготовый» человек. Обряд и миф уподобляют друг другу рождающее тело и печь, «так сказать, конструктивно». Попадающий в печь «перепекается», перерождается, приобретая новые социальные качества. Эту тождественность можно обнаружить в тексте бранного выражения: «Достойный того, чтобы вернуть в чрево матери и переделать!» [УФ, 1987: 243].
Интересно выглядит на этом фоне сопоставление символики печного устья и пещеры – как и любого другого отверстия, прохождение через которое осмысливается как переход. С древнейших эпох пещера воспринималась как некое женское естество, рождающее и укрывающее в своих недрах дитя – человека. Карстовая полость в земле выступала детородным органом священного каменного чрева или горы. Интересно, что Кузебай Герд при описании родильной обрядности удмуртов упоминал продевание пуповины новорожденной девочки через отверстие в пряслице: «Если [родившийся] ребенок девочка, то ее пуповину продевали через пряслицу для веретена и отрезали ножницами» [Герд, 1993: 50].
В лесу неофитов ожидает проверка хозяйственных навыков. Здесь также действуют принципы гендерного разделения. Цель юноши – продемонстрировать хозяйственный ум, смекалку и навыки охотника, выиграв соревнование с хозяином леса. Испытание девушки связано с проверкой ее готовности к ведению дома. Поэтому дух-инициатор предлагает ей выполнить весь спектр женских дел по дому: усыпить и накормить ребенка, приготовить пищу, подмести пол, спрясть ниток. Предложение неотвратимо: не приняв его и не выполнив весь ряд заданий, из лесу не выйдешь и домой не вернешься.
Коса-литовка.
МБУК «Глазовский краеведческий музей»
Взаимоотношения человека с духом, хозяином избушки, строятся, исходя из гендерной принадлежности неофита. В спор, состязание с духом вступает обычно мужчина. Победить в споре, обмануть и убить – основные задачи противостояния: жизнь духов не гарантирована, они могут умереть в противостоянии с человеком-мужчиной. В народных сказках ловкому герою удается подчас несколько раз обмануть смерть. Нюлэсму́рта можно перехитрить и убить липовой щепкой, кузьпинёму́рта и обыду́ обманывают и убивают тем же способом, который угрожал самому посвящаемому, – изжаривают в печи.
«Обыда начала его умолять: Ванька, пожалуйста, не убивай меня, дай выйти из печки, вот тебе спрятанные перед печкой один горшок золотых денег и один горшок серебряных денег. Ванька сказал: бабушка, мои будут. Когда уморил Обыду, Ванька взял спрятанные перед печкой деньги и возвратился домой» [Гаврилов, 1880: 126].
В текстах можно встретить ситуации, когда дух погибает случайно. Но случайность – явление кажущееся. Она связана с нарушением предписаний, и дух умирает у границы, за которую войти не может. Это человеческое пространство, где духу быть не положено. Поэтому, когда охотник и палэсму́рт подходят к воротам дома, «палэсмурт запнулся, упал и тут же умер» [УНС, 1976: 76], «до моста дошел, а через реку уже не смог перейти» [Владыкина, 2015: 61–62]. Как видим, смерть духа освобождает юноше-неофиту путь домой.
Однако девушки и девочки, попавшие в лес, не ориентированы логикой сказки на убийство духа. Они стремятся сбежать и спастись. В этом случае обыда́, ведьма, кукри-баба́ в погоне за пленницей тонут, не сумев, как палэсму́рт, пересечь реки, которая является границей в сакральной топографии; Иван Прокаженный усыпляется и не может догнать девушку, едущую на спине быка, как ни старается. Неудачно, неприятно, смешно и поэтому не страшно последствие погони для кузьпинёму́рта: «Длиннозубый догнал их и хочет девушку поймать, но лошаденка опакостила его, и он остался» [Верещагин, 1995: 156].
Люлька.
МБУК «Глазовский краеведческий музей»
14-струнный крезь.
The National Museum of Finland
Если причина мужских посвящений – поиск невесты, то содержательной стороной становится выбор: будучи на том свете, важно правильно выбрать приданое или подарок – «не серебро, а угли», живую девушку вместо деревянного чурбана, который подсовывают вожо́. Было бы опрометчиво утверждать, что в удмуртской волшебной сказке ярко выражено противоборство мужского и женского начал, однако само наличие брачного мотива, выбора мужчиной невесты предполагает своеобразное «испытание женщиной». В коллекции П. М. Богаевского Сейтег, освободивший из ловушки девушку, теряет дорогу и спрашивает спасенную о том, куда его везут. Спасенная девушка довольно невоспитанно, как кажется читателю, отвечает, что это не его дело. Эта нарочитая грубость – новое указание на неопределенный статус неофита. Однако она благополучно вывозит его к дому, да еще и дарит кнут. Эротический, брачный подтекст имеют и сам дар, и правила обращения с ним: «Ударь ты им три раза о землю. Ложись на нее и прикройся войлоком; с этого времени земля тебя будет кормить» [Богаевский, 1892: 171].
В описаниях свадебного обряда, оставленных этнографами XIX века, можно обнаружить такую же «картинку». Следует сказать, однако, особо и том, что трактовка ритуального удара кнутом в этих описаниях носит наивно-поверхностный характер. Итак, приехавшие в дом невесты поезжане…
«…выводят насильно из убежища, а жених уговаривает ее идти с ним в избу; но ни усиленные просьбы всех поезжан, ни обещания жениха купить ей пряников и подарить новый айшон не прельщают невесту, которая, закрывшись платком, с криком и плачем начинает упираться, так что жених, не успевший уговорить невесту, часто принужден бывает наказать ее примерным образом. Для этого дружка расстилает посреди двора ковер, раскладывают невесту навзничь, а жених слегка ударяет палкой или бичом по подушке, положенной на спину невесте. После этого невеста становится уже послушной жениху» [Бехтерев, 1880: 143].