Страница 28 из 64
Глава 4. Удмуртская волшебная сказка: время и место инициации
Круг вопросов, связанных с исследованием культурного феномена
инициации,
обширен и традиционно привлекает внимание антропологов, этнографов, культурологов и психологов. Инициация – обрядовый комплекс, возлагающий на юношу роль взрослого мужчины, на девочку роль взрослой женщины. Инициацию очень часто понимают в широком смысле слова – как переход из одной социальной позиции в другую, перемещение из одного места в другое. В обоих случаях речь, однако, идет о смене статуса, а инициация как обряд призвана это изменение организовать, обозначить в социальном пространстве, продемонстрировать. Выражаясь математически, в уравнении под названием «инициация» две переменные – пространство и время.
Наиболее архаичную информацию о реконструируемых ритуалах возрастных инициаций можно найти в сюжетах волшебных сказок и близких к ним жанровых форм. Как отмечал В. Я. Пропп, «то, что сейчас рассказывают, некогда делали, изображали, а то, чего не делали, представляли себе» [Пропп, 2000: 309]. Тем более что композиция мифов и сказок совпадает с последовательностью событий, связанных с инициациями. Однако важно помнить, что обряд отмирает раньше, чем миф, и потому его нельзя считать точной иллюстрацией к обряду. Это значит, что нам важна сказка не только как «информационный концентрат» ритуала, пусть и изменившийся со временем. Значимо еще и то, что волшебная сказка, «рассказываемая на ночь», каждый раз сама по себе создает лиминальное пространство посвящения, являясь одновременно инструментом инициации и произведением искусства с присущими ему закономерностями.
Насколько точны сведения удмуртских сказок о структуре инициационных обрядов, сейчас судить сложно. Общий взгляд позволяет говорить о том, что модель Арнольда ван Геннепа (см.: Геннеп, 1999) и дополнительные критерии инициации, выявленные современными этнографами, соотносятся с данными удмуртской сказки и представляемой возрастной инициации. Важно понимать еще и третье: поскольку возрастная инициация неизбежно дифференцируется по гендерному признаку, то нам необходимо выяснить предполагаемое соотношение гендерных моделей ритуала внутри мифа (сюжета).
В пространстве волшебной сказки вполне отчетливо видны основные структурные элементы перехода, которые одновременно создают композиционный строй сказки как драматического сюжета: сегрегация, транзиция, реинкорпорация.
Уход в другую реальность: сегрегация
Сегрегация – это отделение посвящаемых, их изъятие из социальной реальности и помещение в среду ритуала.
Обряды возрастных инициаций древности главным местом действия имели, очевидно, лес – страну предков и мифологических существ. Лес – не-жилое пространство, в смысле нечеловеческое. По классификации Б. Томассена, лес может быть отнесен к средней лиминальной зоне: это не совсем мир мертвых или богов, здесь могут вполне спокойно – при соблюдении правил поведения – находиться люди (см.: Thomassen, 2014).
Пространство обряда обычно состоит из нескольких вложенных друг в друга кругов. Общую схему его организации можно представить как: лес → поляна → дом потустороннего существа → печь. Хорошо видно, что размер кругов уменьшается по мере приближения к центру, где и наступает «момент истины». Эта символическая неоднородность призвана сделать обряд или его переживание поэтапным. Лес в целом может быть и не так опасен, это крупный локус, чего не скажешь, например, об избушке обыды́, а тем более о по́дполе, куда могут посадить пленника, или печи, где могут и изжарить. Так, в одной из сказок из коллекции Г. Е. Верещагина герои зашли в лес, «идут дальше и видят избушку; там сидит человек с длинными зубами, собой страшный» [Верещагин, 1995: 156].
Свисток в форме собаки. Глина.
The National Museum of Finland
Кроме дома в лесу, это может быть баня или мельница у реки, также воплощающие идею пограничности – функционально и по местоположению. Здесь настигает неофита приключение, и чаще всего мы сталкиваемся с сопряжением времени и пространства посвящения: в баню, на мельничную плотину, в лес он попадает ночью или в сумерки. В противном случае последующее испытание теряет значительную долю смысла и драматичности. Попадание в лес – начало перехода, таким способом неофит исключается из социальной реальности и помещается в мифологическую среду.
Ряд интересных замечаний, как кажется, вызывает вопрос о причинах сегрегации. Причина отправки юноши или девушки в лес чаще всего маркируется в тексте сказки хозяйственной надобностью. Герой или героиня самостоятельно отправляются в лес на охоту, к реке на мельницу молоть муку. Однако детей помладше в контексте сказки чаще всего отправляют в лес родители: искать потерявшуюся лошадь, за метлами, за малиной и пр. Все это выглядело бы вполне реалистично и правдоподобно, если не учитывать нюансы, так называемые тайные мотивы взрослых, благодаря которым организуется встреча с не-человеком. Например, девушка идет в баню или молоть муку ночью и при этом громко поет. Дети, попадая в лес, обязательно должны заблудиться, даже если они оказались там с родителями. Падчерицу, что в сказке совсем неудивительно, мачеха посылает в покинутую избушку, надеясь, что ее растерзают духи-вожо́. Сноху свекровь отправляет в лес, потому что хочет ее извести, или за бердом для ткацкого стана. Парень попадает в лес, когда отправляется свататься. В текстах удмуртских сказок можно встретить мотивы похищения детей духами. Запродажа детей, как правило, мальчиков, связана с мотивом «отдай то, чего дома не знаешь». Человек обещает отдать духу в обмен на свое освобождение сына, о котором он и не знает: «Не спорить же с вумуртом. Человек согласился» [УНС, 1976: 86].
В некоторых текстах мы не встречаем даже упоминания о причине: детей посылают в лес
просто так
. Этого достаточно для завязки. Видно, что условия игры заданы заранее и являются обязательными к исполнению: сватовство является ритуальной формой поведения, в лес отправляются в сумерки, предмет, за которым героя отправили в лес, может быть только поводом, песня на реке поется нарочито громко, потому что «на песню вышел из лесу высокий человек, подошел к ней и спрашивает: “Тебя кто-то обидел?”» [УНС, 1976: 68]. В итоге мы понимаем, что неофитов – посвящаемых там уже ждут и к их приходу все готово.
Точного указания на возраст инициируемых в сказке по понятным причинам нет. Используемые в текстах термины
дети, мальчик, юноша, неженатый парень, молодой охотник, девочка, девушка, сноха