Страница 4 из 7
Не физически. Хотя боль в животе становилась все сильнее, накатывая волнами, каждая из которых была хуже предыдущей. Нет. Я умирала иначе. Внутри. Там, где живет вера в людей. Где живет любовь. Где живет доверие.
Все это выжгло. Дотла. Испепелило, не оставив ничего, кроме пепла и пустоты.
Двенадцать лет. Двенадцать лет я строила этот мир. Наш мир. Кирпичик за кирпичиком. День за днем. Ночь за ночью. Я рожала его детей. Я ждала его из операционных. Я гладила его рубашки. Я готовила его любимые блюда. Я верила каждому его слову.
Каждому. Слову.
"Задерживаюсь на работе". Работа.
"Сложный пациент". Пациент.
"Консилиум". Консилиум.
А на самом деле – она. Ольга. С ее холодными глазами и торжествующей улыбкой. Сколько раз? Сколько раз, пока я готовила ужин, укладывала детей спать, гладила свой беременный живот, он был с ней?
Меня выворачивало наизнанку. Не от тошноты – от ненависти. Такой жгучей, такой всепоглощающей, что я чувствовала ее вкус на языке. Металлический. Горький. Вкус предательства.
— Девушка, вы как? Держитесь? — голос водителя дрожал. — Мы уже почти приехали.
Я не ответила. Не могла. Схватка накрыла новой волной, и я застонала, вцепившись в сиденье. Что-то теплое потекло по ногам. Воды? Кровь? Я не знала. Не хотела знать.
Ребенок.
Мой ребенок.
Наш ребенок.
Тот самый, который должен был стать венцом нашей любви. Символом нашей счастливой семьи. Он сейчас борется за жизнь, а я... Я привела его сюда. В эту боль. В это отчаяние. В этот ад.
— Прости, — прошептала я, гладя живот дрожащей рукой. — Прости меня, малыш...
Горло сжало. Я не могла говорить. Не могла дышать. Мурашки бежали вдоль позвоночника, тело выгнулось дугой от очередной схватки. Кости ломило, словно их выкручивали изнутри. В горле пересохло так, что каждый вдох обжигал.
Машина резко затормозила.
— Приехали! Роддом! — водитель выскочил, распахнул дверь, протянул мне руку. — Давайте, я помогу!
Я попыталась встать, но ноги подкосились. Он подхватил меня под руку, почти тащил к входу в больницу. Автоматические двери распахнулись. Теплый воздух, запах медикаментов, белые стены.
— Помогите! — крикнул водитель. — У нее схватки! Роды!
Люди в белых халатах. Каталка. Меня положили, повезли по коридору. Яркий свет на потолке мелькал, мелькал, мелькал. Голоса. Вопросы.
— Как вас зовут?
— Срок беременности?
— Когда начались схватки?
— Есть ли хронические заболевания?
Я отвечала механически, не понимая, что говорю. Мозг работал на автопилоте, пока тело разрывалось на части.
Меня привезли в родовой зал. Переложили на кровать. Врач – женщина лет сорока с усталым, но добрым лицом – склонилась надо мной, щупая пульс.
— Алена Сергеевна, вы меня слышите?
Я кивнула.
— У вас начались преждевременные роды. Срок – тридцать пять недель. Это рано, но ребенок уже жизнеспособен. Мы сделаем все возможное, хорошо?
Жизнеспособен. Возможное. Хорошо.
Слова, которые должны были успокоить. Но я не чувствовала ничего. Только пустоту. Ледяную. Мертвую.
— Мужа вызвать? — спросила медсестра, доставая мой телефон из кармана пуховика.
— Нет! — я схватила ее за руку с такой силой, что она вскрикнула. — Нет. Никого не вызывайте. Никого!
— Но...
— Я сказала – никого!
Они переглянулись. Я видела в их глазах непонимание, сочувствие, тревогу. Но мне было все равно. Руслан не войдет в эту палату. Не коснется моей руки. Не увидит рождение нашего ребенка.
Нашего?
Уже не нашего. Моего. Только моего.
Схватка накрыла с новой силой, и я закричала. От боли. От отчаяния. От ненависти, которая клокотала внутри, разрывая меня на части.
Где-то в глубине сознания промелькнула мысль – а может, это правильно? Может, это наказание? За мою слепоту. За мою глупость. За то, что я не видела, не чувствовала, не понимала.
Мы были как хрустальный шар, полный света и обещаний. А теперь этот шар лежал разбитым вдребезги, и его осколки резали меня изнутри, не оставляя ничего живого.
— Тужьтесь! — командовала врач. — Еще! Еще раз!
Я тужилась. Из последних сил. Не ради себя. Ради ребенка. Ради того крошечного существа, которое не виновато в том, что его отец – предатель, а мать – слепая дура.
Боль достигла апогея. Я чувствовала, как разрывается, как жизнь утекает из меня. Но я не сдавалась. Я боролась. За него. За свою последнюю надежду.
И вдруг – тишина.
Оглушающая. Мертвая. Абсолютная.
Я услышала свое дыхание. Учащенное. Хриплое.
Услышала голоса врачей. Тихие. Встревоженные.
Но не услышала главного.
Крика ребенка.
— Почему он не плачет? — прошептала я. — Почему он молчит?
Врач не ответила. Она склонилась над чем-то – над ним? – спиной ко мне. Я видела, как напряжена каждая мышца ее тела. Как быстро двигаются ее руки.
— Почему он не плачет?! — закричала я, пытаясь приподняться. — Дайте мне его! Дайте!
Медсестра мягко, но настойчиво уложила меня обратно.
— Лежите. Врачи делают все, что могут.
Все, что могут.
Эти слова я запомню навсегда. Потому что они означали только одно.
Что-то пошло не так.
Что-то пошло очень, очень не так.
Время растянулось. Секунды превратились в минуты. Минуты – в вечность. Я лежала на этой холодной кровати, в этой белой палате, под этим ярким светом, и чувствовала, как умираю. По-настоящему.
Не тело. Душа.
А потом врач обернулась.
И я увидела ее лицо.
И все поняла.
Глава 3
Врач медленно обернулась ко мне.
На ее лице не было ничего. Ни эмоций, ни выражения. Профессиональная маска, отработанная за годы практики. Но я видела. Видела в уголках ее глаз, в том, как она сглотнула, в том, как напряглись ее плечи.
Я знала.
Еще до того, как она открыла рот, я знала.
— Мне очень жаль, Алена Сергеевна, — голос ее был ровным, тихим, но каждое слово падало на меня, как удар молота. — Мы сделали все, что могли. Но ребенок... — она замолчала, подбирая слова. Искала правильные. Мягкие. Те, что не разорвут меня окончательно.
Таких слов не существовало.
— Ребенок родился мертвым.
Тишина.
Здесь, где должны были звучать первые крики моего ребенка, царила мертвая тишина. И эта тишина была громче любого крика, она выворачивала душу наизнанку, оставляя после себя лишь выжженную пустыню.