Восемь домов

Алиса стояла посреди пустой комнаты, там, где по кальке должны были быть стены убежища, и ей вдруг стало трудно дышать — не от пыли.

Она знала это место. Не этот дом. Это желание. Всю жизнь ей хотелось одного — комнату, куда никто не войдёт с расписанием, с фатой, с «мы» про её талию. Комнату без окон в самой середине. Она так и не построила её. Только чертила — в голове, ночами.

И вот теперь чужая мёртвая женщина протягивала ей через двадцать лет и восемь домов лист кальки, на котором было нарисовано ровно то же самое. Как будто говорила: я тоже. Я всю жизнь строила стены для других и оставляла себе одну комнату — воображаемую, которую боялась достроить, потому что достроить значит войти, а войти значит остаться, а оставаться она не умела.

Восемь домов. И ни в одном она не построила себе ту единственную комнату.

— Что там? — голос Марка донёсся снаружи, через лаз. Глухо, встревоженно. — Алиса. Что там?

— Чертёж, — сказала она. И, помолчав: — Её.

— Не читайте вслух, — быстро сказал Марк. — Не сейчас. Просто вылезайте.

Она сложила кальку, убрала в конверт и полезла обратно.

Марк ждал у лаза, присев на корточки. Он подал ей руку, помог выбраться, но смотрел не на неё — на землю у отогнутой доски.

— Что? — спросила Алиса, отряхивая пальто.

Он молча показал.

У самого лаза, во влажной земле под стеной, где не доставало солнце, был отпечаток. Подошва. Не её — Алиса только что прошла тут, она видела свои следы рядом, мельче. Этот был крупнее, с рифлёным протектором, и глубже вдавлен, будто человек стоял здесь, переминаясь, довольно долго.

— Свежий, — сказал Марк. Он тронул край отпечатка пальцем. — Земля не осыпалась. Дождя не было три дня. Значит, за эти три дня.

Алиса присела рядом. След был чёткий, чужой и от этого неприятный — как чужая рука на твоём плече в темноте.

— Кто-то был здесь на этой неделе, — сказала она. — Влез так же, как я. Оставил конверт. И ушёл.

— Или взял свой, а этот оставил нам. — Марк выпрямился, оглядел поле, дорогу, пустой горизонт. — Я восемь лет думал, что иду по её следу один. А выходит, кто-то идёт по тем же домам. Впереди меня. И знает про них то, чего не знаю я.

— Он тоже её искал?

— Не знаю. — Марк смотрел вдаль, и лицо у него было напряжённое. — Но конверты подписаны по номерам. «Второй». Значит, он знает и порядок. Знает, что за чем. А я собирал этот порядок восемь лет по крупицам.

Алиса поднялась. Ветер шёл по полю, и ей вдруг стало не по себе от того, каким открытым было это место — как на ладони. Кто угодно мог стоять сейчас за дальним пригорком и смотреть на них.

— Тогда тем более не будем задерживаться, — сказала она.

Но Марк ещё раз наклонился к следу, достал камеру и снял его — единственный кадр, где было не пустое. Первый за восемь лет снимок, на котором осталось присутствие человека, а не его отсутствие.

✱ ✱ ✱

Пальто она всё-таки порвала.

Обнаружилось это уже у машины: подкладка разошлась по шву от подмышки почти до пояса, и в дыру можно было просунуть руку.

Алиса стояла и смотрела на этот шов.

Пальто было хорошее. Она покупала его в позапрошлом году, долго выбирала, три раза приходила смотреть и решилась только на распродаже.

— Зашью, — сказала она.

— Чем?

Она открыла рот и закрыла.

— Ниток нет, — согласилась она.

Марк открыл багажник, поворошил там и достал жестяную коробку из-под леденцов. Внутри лежали: две катушки, чёрная и белая, три иглы, воткнутые в кусок поролона, английские булавки и моток лески.

Алиса посмотрела на эту коробку.

— У тебя в машине швейный набор.

— У меня в машине всё, — сказал Марк. — Я тридцать лет в командировках.

— Покажи что ещё.

— Не покажу.

— Покажи.

Он вздохнул и откинул крышку багажника до конца.

Там было: канистра, буксировочный трос, аптечка, две пары резиновых сапог разного размера, складной стул, чайник, паяльник, коробка с гвоздями, кусок брезента, зимние перчатки в июне и три банки консервов.

— Зачем паяльник? — сказала Алиса.

— Был случай.

— Какой?

— Долгий, — сказал Марк и закрыл багажник.

✱ ✱ ✱

Шила она сидя на крыле, а он держал ей край подкладки, чтобы не собиралось.

Шила она плохо.

Это выяснилось на третьем стежке: она делала их слишком крупными и тянула нитку слишком сильно, и шов пошёл волной.

— Дай, — сказал Марк.

— Я сама.

— Ты сама уже сделала гармошку.

— Я сама, — повторила Алиса и стала распускать.

Марк сел рядом на крыло и стал смотреть.

Он смотрел молча минуты три, потом сказал:

— Иглу веди на себя, а не от себя. И не тяни, само ляжет.

Она попробовала.

Лягло.

— Откуда ты знаешь? — сказала она через некоторое время, не поднимая головы.

— Я двадцать лет жил с человеком, который умел всё руками, — сказал Марк. — Что-то пристаёт.

✱ ✱ ✱

Шов вышел кривой, но крепкий.

Алиса надела пальто, застегнулась и подвигала рукой.

— Держит?

— Держит.

Она стояла у машины и смотрела на этот шов изнутри рукава.

— Первый раз? — сказал Марк.

— Первый.

Он ничего не добавил.

— Поехали, — сказала Алиса.

Она села в машину и всю дорогу до трассы держала руку так, чтобы чувствовать шов.

✱ ✱ ✱

Они сидели на крыльце, и конверт лежал между ними на ступени, как что-то живое.

— Она оставляла их в каждом доме? — спросила Алиса.

— Я не знал, что оставляла. — Марк смотрел на конверт и не брал его. — Я прошёл первый дом вчера с вами. До этого я к ним не подходил близко. Восемь лет ездил, снимал издалека и уезжал. Ни разу не искал, что внутри.

— Почему?

— Потому что знал: там будет она. — Он наконец поднял глаза. — А я приехал не встречаться с ней. Я приехал её похоронить. Только не выходит.

Алиса не стала спрашивать, кем она ему приходилась. Она уже почти догадывалась и понимала: спросишь — и он опять закроется. Пусть скажет сам, когда сможет.

— Можно только один вопрос, — сказала она. — И вы не отвечаете, если не хотите.

Марк кивнул.

— Когда вы стояли ночью у дома. Я видела. Вы ждали, что дверь откроется?

Он долго молчал.

— Она всегда запиралась, — сказал он наконец. — Всю жизнь. Строила дом, а потом закрывалась в нём от всех, кто её любил. Мы стучали. Она не открывала. — Он смотрел на запертую дверь, будто она была той самой. — Я, наверное, до сих пор стою и стучу. Дурак.