Восемь домов

Она сидела, положив локоть на дверь, и ветер бил ей в лицо, и она думала, что четыре дня назад стояла в примерочной, а салон был с кондиционером и запахом освежителя.

— Закрой, дует, — сказал Марк.

— Ещё две минуты.

— Простудишься.

— Ещё две минуты, — сказала она, и он не стал спорить, и они ехали так минут двадцать, пока ей самой не надоело.

Он оказался прав больше, чем предполагал.

Пятый дом был единственным, который выглядел так, будто из него только что вышли.

Он стоял на краю маленького городка — последний на улице, дальше начиналось поле. Невысокий, обжитой, с занавесками на окнах и стулом у крыльца. На перилах сохла тряпка. В палисаднике доцветали флоксы, неполотые, но живые. Если бы не тишина и не забитый листвой водосток, можно было решить, что хозяева отлучились в магазин.

— Тут живут, — сказала Алиса.

— Уже нет. — Марк заглушил мотор, но выходить не спешил. — Смотрите на почтовый ящик.

Ящик был набит битком — газеты, реклама, жёлтые квитанции торчали из щели веером. Никто не вынимал их месяца три.

Они подошли. Марк постучал — скорее для порядка, чем всерьёз. Никто не ответил. Он тронул дверь, и она подалась: не заперта.

— Опять, — тихо сказал он. — Открыто.

Алиса вспомнила лаз во втором доме, отогнутую доску, стол в запечатанном четвёртом. Кто-то шёл впереди и оставлял двери открытыми.

Они вошли.

✱ ✱ ✱

Внутри пахло пылью и остывшим жильём — тем особенным запахом, что появляется, когда дом бросают не разорённым, а живым, со всеми вещами на местах. На кухонном столе стояла чашка. Алиса заглянула — на дне присох тёмный ободок засохшего чая. Рядом лежала раскрытая книга, страницами вниз, будто читавший вышел на минуту и не вернулся. Три месяца назад.

Это было страшнее пустых домов. Пустой дом честен — в нём никого. А этот притворялся, что жизнь ещё идёт: тапки у кровати, полотенце на крючке, календарь на стене, где последняя отметка стояла в конце весны. На плите — чайник. В шкафу — одежда, мужская и женская вперемешку, повешенная, не брошенная. Кто-то жил тут не наездами, а годами, врастая в дом, как врастают в брак.

Алиса медленно прошла по комнатам. Она умела читать дома, но обычно читала кирпич, кладку, несущие стены. А этот дом хотелось читать иначе — по вещам, по тому, как они расставлены. Две чашки на сушилке, не одна. Две подушки на кровати, и обе примяты. Женские очки для чтения на тумбочке — и рядом мужские, покрупнее. Двое. Тут жили двое, долго, и один из них был Ева — та самая Ева, которая, по словам Марка, не умела оставаться нигде и ни с кем.

— Здесь жила не Ева, — сказала Алиса наконец. Ей самой не хотелось этого говорить, но она видела то, что видела.

— Почему вы так решили?

— Ева строила и уезжала. Она нигде не жила по-настоящему, вы сами говорили. А тут жили. Долго. Обживались. — Алиса провела пальцем по корешкам книг на полке. — Смотрите: книги зачитанные, с закладками, некоторые дважды. Посуда разная, не из одного сервиза — её докупали годами, по чашке, как живут настоящие люди. Занавески подшиты вручную. Так не живёт тот, кто через месяц уедет. Так живёт человек, который остался. — Она помолчала. — И не один.

Марк молчал. Он стоял посреди чужой гостиной и оглядывался с таким лицом, будто ждал, что сейчас всё объяснится, и боялся этого больше всего на свете.

Алиса пошла вдоль полок. Книги по архитектуре, по садоводству, потрёпанный томик стихов с надорванным корешком. Фотографии в рамках — но не портреты, а виды: дома, стройки, леса, вода. Чьи-то восемь домов, снятые с любовью, не как у Марка — издалека и пусто, — а вблизи, тепло, изнутри жизни. И вдруг, между двумя книгами, она увидела снимок, вставленный не в рамку, а просто заложенный, как закладку между страниц, — так прячут то, на что не могут смотреть каждый день, но и убрать не в силах.

Она вытащила его.

На фотографии была женщина. Немолодая, худая, с коротко стриженными седеющими волосами и очень живыми глазами. Она смеялась, придерживая рукой волосы от ветра. Алиса никогда её не видела — и сразу поняла, кто это.

— Марк, — позвала она.

Он подошёл. Взял снимок. И Алиса увидела, как у него дрогнуло лицо.

— Это Ева, — сказал он тихо. — Здесь ей… лет пятьдесят. Позже, чем я её знал.

— Позже?

— Я не видел её последние годы. Мы… — Он не договорил. — Это уже без меня.

Он смотрел на смеющуюся Еву, и Алиса не мешала. Восемь лет он носил её мёртвой, застывшей, виноватой перед ним. А тут она смеялась — живая, седая, счастливая, придерживая волосы от ветра, — в годы, которых он не знал.

— Я никогда не видел, чтобы она так смеялась, — сказал он вдруг, и в голосе была не ревность, а что-то беспомощнее. — За двадцать лет. Она при мне не умела так. Улыбалась — да. Но чтоб вот так, запрокинув голову, чтоб от всей себя… Нет. При мне она всё время была немного как на стройке — сосредоточенная, дальше уже думающая о следующем. Будто со мной нельзя было просто стоять на ветру и смеяться. — Он провёл большим пальцем по краю снимка, не касаясь лица. — А тут — можно. С кем-то — можно.

Алиса молчала. Она понимала, что он сейчас переживает: не то, что Ева умерла, а то, что она была способна на счастье, которого ему не показала. Что дело, может, и правда было не в ней, не в её неумении оставаться, — а в них двоих, в том, что между ними так и не получилось того лёгкого, простого, от чего запрокидывают голову.

— Может, это не про вас, — тихо сказала она. — Может, она с вами была молодая, а к старости просто научилась. Люди меняются. Она дошла до этого поздно — но дошла.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.