Восемь домов

Они шли по мокрой траве, и впервые за эти дни она не догоняла его. Они шли рядом, шаг в шаг, и две цепочки следов тянулись за ними к дороге, где ждал третий дом. А белый камень с туфлями остался где-то позади, в темноте, — непонятый, неназванный, тихо ждущий своего часа.

Глава 6. Конфликт

Третий дом стоял в низине, среди старых яблонь, и в нём горел свет.

Алиса поняла это ещё с дороги и сначала обрадовалась — впервые за три дня дом был живой, не пустой. Из трубы шёл дым. У крыльца стояла машина, детский велосипед лежал на боку в траве. На верёвке между яблонями сохло бельё — простыни, чьи-то рубашки, маленькие носки. Где-то за домом лаяла собака, лениво, для порядка.

После двух мёртвых домов — того, с проёмами вместо окон, и того, запертого на двадцать лет, — этот дышал. В нём топили, стирали, растили ребёнка. Пахло, наверное, кашей и мокрым бельём. Обычный дом, каких тысячи, и оттого особенно тёплый на фоне серого утра и пустой дороги.

Она повернулась к Марку, чтобы сказать «смотрите, тут живут», — и осеклась.

Марк смотрел на дом так, будто его ударили.

Он остановил машину далеко, у поворота, хотя можно было подъехать ближе. Заглушил мотор. И не двинулся. Руки остались на руле, костяшки побелели.

— Здесь кто-то живёт, — сказала Алиса осторожно.

— Да, — сказал он. Голос был чужой, севший.

— Это плохо?

Он не ответил. Он смотрел на бельё между яблонями, на детский велосипед, на дым из трубы, и Алиса впервые видела его таким — не спокойным, не закрытым, а как человек, который приехал на могилу, а там танцы.

— Раньше он был её, — сказал наконец Марк. — Третий. Она построила его и, как всегда, бросила недоделанным. Потом дом продали. Купили эти, лет десять назад. Не знают ничего — ни про неё, ни про меня, ни про восемь домов. Для них это просто дом с яблонями, который достался дёшево, потому что был брошен.

Он вышел из машины. Достал камеру. Но снимать не стал — стоял у дороги, за деревьями, чтобы из дома не увидели, и смотрел.

Из дома вышла женщина с тазом мокрого белья, стала развешивать. Простая, немолодая, в халате поверх домашнего. За ней выбежал мальчишка лет шести, что-то крича, обежал вокруг яблони и скрылся за углом. Женщина прикрикнула — беззлобно, привычно, не отрываясь от белья. Обычное утро. Обычная жизнь, которая идёт в этом доме уже десять лет и ничего не знает о той, что его построила.

Марк смотрел на это, и Алиса видела, как ему больно. Не остро — а той тупой, застарелой болью, которую носят годами и уже почти не замечают, пока не ткнут.

✱ ✱ ✱

Он вернулся к машине, сел, но мотор не завёл. Достал камеру, положил на колени, не снимая. Просто держал.

Алиса посидела с ним рядом, потом не выдержала. Ей надоело смотреть на чужую жизнь из-за деревьев, как вор. Если Ева строила этот дом, если Марк восемь лет к нему шёл — надо подойти, а не подглядывать.

— Я схожу, — сказала она.

— Куда? — Марк вскинулся. — Не надо.

— Я не буду говорить про Еву. Просто спрошу воды. Обычная женщина спросит воды, ничего страшного.

Она вышла раньше, чем он успел возразить.

Дорожка к дому шла между яблонь. Вблизи дом был ещё теплее, чем издалека, — облупленный, обжитой, с геранью на подоконнике и парой резиновых сапог у крыльца. Женщина, развешивавшая бельё, обернулась на скрип калитки, посмотрела без страха, но с вопросом.

— Здравствуйте, — сказала Алиса. — Простите. Мы едем мимо, машина… можно воды?

— Отчего же нельзя. — Женщина вытерла руки о халат, ушла в дом и вынесла бутылку, ещё холодную, из холодильника. — Далеко едете?

— Далеко. — Алиса взяла воду. — Хороший у вас дом. Старый?

— Да лет двадцать пять, поди. Мы вторые хозяева. Первая-то хозяйка чудная была, говорят. — Женщина понизила голос, хотя вокруг никого. — Построила и не жила. Так и стоял пустой, пока мы не купили. Соседи сказывали — она вроде и другие дома так строила, по всей области. Настроит и бросит. Больная, что ли. — Она пожала плечами. — А дом хороший. Крепкий. Нам достался за копейки. Дети вон растут.

Алиса кивнула. За спиной женщины, в глубине двора, мальчишка возил палкой в луже, и было в этом столько простого, живого, ничьего, что у неё сжалось горло.

— Спасибо за воду, — сказала она. — У вас правда хорошо.

— Да чего там. Езжайте с богом.

Алиса пошла назад между яблонь. Обернулась один раз: женщина уже забыла про неё, снова вешала бельё, и дом стоял за ней — тёплый, кривоватый, живой. Дом, который Ева бросила как неудачу, а он взял и стал чьим-то домом. Просто потому, что в него пришли и остались.

Она села в машину, поставила бутылку в держатель.

— Ну что, — сказал Марк глухо. — Что она сказала?

— Что первая хозяйка была чудная. Строила и не жила. — Алиса смотрела прямо перед собой. — И что дом хороший. Крепкий. Достался за копейки.

Марк молчал. Желваки ходили под скулами. Восемь лет он носил Еву как незажившую рану — а для чужих людей она была просто «чудная тётка, которая настроит и бросит». Больная, что ли. Дом за копейки.

И вот тут, глядя на его лицо, Алиса перестала жалеть его и разозлилась. Не на женщину. На него.

Потому что чужая женщина за пять минут рассказала ей о Еве больше, чем Марк за три дня. Больная, чудная, строила и бросала — пусть грубо, пусть неправда, но хоть что-то. А он, который знал настоящую Еву, молчал и отгораживался своим вечным «не сейчас».

— Кто она была? — спросила Алиса. — По-настоящему. Не «чудная тётка». Кто?

— Не сейчас.

— Вы всё время говорите «не сейчас».

— Потому что сейчас не время.

— А когда время? — Она повернулась к нему всем телом. — На восьмом доме? Вы открываете коробку на восьмом, говорите про неё на восьмом, — а до тех пор я просто еду рядом и молчу, да? Попутчица, которой можно не объяснять?

Он не ответил, и это её добило.

— Я вам всё рассказала, — сказала она, и голос дрогнул от обиды. — Всё. Про Ника, про мать, как я ночью чуть не сбежала обратно. Я перед вами голая сижу третий день. А вы — стена. Красивая, вежливая стена: чай нальёт, куртку накинет, стакан пододвинет — и молчит. Знаете, что это? Это то же самое, что делал Ник. Он тоже был идеальный. Заботливый. И меня в упор не видел. Я сбежала от одного человека, который меня не видит, — чтобы три дня ехать с другим?

Это было жестоко, и она это знала. Но это было честно, и она устала быть нечестной.

— Вы можете выйти в любой момент, — сказал он глухо. — Я отвезу вас, куда скажете.