Страница 4 из 12
Я села за стол и стала ждать утра, и мне впервые пришло в голову, что я не помню, сколько раз уже сидела так, за этим столом, над этим синим прямоугольником, в эту самую ночь.
И что, если бы кто-то входил сюда каждую ночь, я не смогла бы этого доказать.
Как не смогла бы доказать и обратного.
Глава 2. Похороны Ноэля
Хоронили восемь человек, и за час я услышала восемь имён.
Я считаю всё, и на кладбище считать оказалось нечего, кроме этого. Гроб был один. Венков не было. Людей — восемь, включая меня, и стояли они не группой, а порознь, как стоят те, кто пришёл по отдельным причинам и не знает друг друга в лицо.
Первым сказал мужчина в коротком пальто, с непокрытой головой.
— Ноэль, — сказал он. — Он мне поменял пружину, когда все отказались.
— Том, — сказала женщина рядом. — Он у нас в доме заводил бабушкины часы. Каждый вторник, одиннадцать лет. Бабушки нет шесть, а он всё ходил и заводил.
Мужчина посмотрел на неё и не стал спорить. Так не спорят на кладбище.
— Виктор, — сказал третий, глухо. — Он подписывался «Виктор» на квитанциях. У меня две дома лежат.
— Марек, — сказала худая женщина в платке. — Меня мать посылала к Мареку, я была маленькая.
— Тимо, — сказал юноша, стоявший дальше всех. Он произнёс это неуверенно и добавил: — Так его называла соседка.
Дальше пошли не имена.
— Часовщик, — сказал шестой и пожал плечами. — А как ещё.
— Мастер, — сказала седьмая.
Восьмой был совсем стар и держался за ограду.
— Дядя Но, — сказал он. — Мы так звали его мальчишками. Он и тогда был при часах.
Я стояла и считала.
Ноэль. Том. Виктор. Марек. Тимо. Часовщик. Мастер. Дядя Но.
Восемь.
* * *
Я задала один вопрос — тот, который задают в архиве, когда сведения расходятся.
— Кто из вас видел его документ?
Никто не поднял руки.
Женщина в платке сказала, что у него не было документа. Мужчина в коротком пальто сказал, что документ был, но он его не видел. Юноша сказал, что не спрашивал. Остальные молчали.
Так бывает часто. Человека знают по вывеске, по двери, по тому, что он делает, и уходят от него с квитанцией, на которой стоит не имя, а подпись. Я описывала таких людей десятками. Обычно к ним прилагается хотя бы одна бумага с полным написанием.
Здесь не было ни одной.
Я подошла ближе к гробу. Крышку уже опустили. На ней не было ни таблички, ни венка — только полоска сырого снега вдоль края, натаявшая и подмёрзшая заново.
— Вы знали его? — спросила женщина, которая назвала его Томом.
— Знала, — сказала я. — Как Ноэля.
— Вы уверены?
Я подумала, прежде чем ответить, потому что вопрос был правильный.
— Нет.
Она кивнула так, будто получила подтверждение.
— Никто не уверен, — сказала она. — Мы тут все с разными.
* * *
Человека с бумагой я заметила не сразу.
Он стоял в стороне, у дорожки, в форменном пальто без знаков, и ждал, когда закончится то, что не имеет расписания. Когда стали расходиться, он подошёл ко мне первой и назвал меня по фамилии.
— Вам, — сказал он и достал папку.
В папке лежал бланк. Обычный, разлинованный, с типографской шапкой: акт передачи личной вещи умершего лицу, указанному в распоряжении. Я такие видела с другой стороны стола — я их заполняю сама, когда за вещью приходят.
Он повернул бланк ко мне, чтобы я читала не вверх ногами. Это делают редко и означает вежливость либо привычку.
Графы шли по порядку.
Вещь: часы карманные, металл, крышка глухая. Одна штука.
Основание выдачи: распоряжение от руки.
Лицо, указанное в распоряжении: — и дальше моя фамилия и моё имя, целиком, без сокращения.
Дата составления распоряжения: — и число.
Я прочитала это число дважды.
Распоряжение было составлено весной. За четыре месяца до того, как я вернулась с Севера. За два — до того, как я вообще туда поехала.
— Он оставил это заранее, — сказал человек в пальто. Не вопрос, а пояснение.
— Вы видели, как он писал?
— Я принимаю, а не смотрю.
Он подал мне ручку и показал пальцем, где расписаться. Я расписалась, и он отделил корешок, и корешок отдал мне, а лист забрал себе. Так и положено. Так делаю я.
— Одна вещь? — спросила я.
— В распоряжении одна.
— А мастерская?
— Мастерская — не вещь, — сказал он. — Мастерская — помещение. Это другой отдел.
— Ещё одно, — сказала я, когда он уже убирал папку. — Кто заказывал похороны?
Он ответил не сразу, и ответил тем голосом, каким отвечают на лишний вопрос, если спросивший расписался в графе и потому имеет право.
— Никто. Оплачено вперёд.
— Кем?
— Им самим. — Он застегнул папку. — Одиннадцать лет назад, полным взносом, с указанием разряда и без указания даты. Такое проходит через нас раз в несколько лет, обычно у одиноких. Он взял разряд третий, самый простой, и доплатил отдельно за то, чтобы место было у ограды.
— Почему у ограды?
— В распоряжении сказано: чтобы было слышно улицу.
Он ушёл по дорожке, и снег под ним скрипел ровно, без сбоя, как ходят люди, которым не о чем думать по дороге.
* * *
Часы он отдал мне в руку, без коробки, без тряпицы.
Они были тёплые.
Я стояла на кладбище, в середине дня, при снеге, который не таял на плечах, и держала на ладони металл, нагретый до тепла живого тела. Не тёплый, как бывает тёплой вещь из внутреннего кармана: та отдаёт тепло сразу и через минуту становится общей с воздухом. Эти держали своё.
Я переложила их из руки в руку и подождала.
Не остыли.
Корпус был потёртый, крышка глухая, без стекла — такие открывают нажатием, и открывать её я не стала. Я знаю, что у меня в кармане лежат другие часы и что на них написано не время. Дважды за месяц я смотрела на чужой циферблат и получала показание вместо часа, и второй раз мне хватило.
Я убрала часы Ноэля во внутренний карман, отдельно от отцовских, и застегнула пуговицу.
* * *
До мастерской я дошла пешком.
Дверь была та же: стеклянная, без звонка, восемь ступеней вниз. На стекле изнутри белела старая бумажка его рукой — про батарейки, которые он не меняет.
Поперёк дверного полотна и косяка была наклеена опечатывающая лента, бумажная, с оттиском и подписью.
Я осмотрела её так, как осматриваю всё.