Особняки (ЛП)

Ее второй оргазм застает нас обоих врасплох, и мы синхронно стонем. Она пытается отстраниться от меня, но я не перестаю работать над ее клитором, пока трахаю ее, медленно и мокро, пока тоже не кончаю снова. Вторые оргазмы всегда слаще первых. Я переворачиваюсь на спину и закрываю глаза: это ощущение настолько близко к наркотическому кайфу, насколько я вообще когда-либо испытывал. Наркотики никогда меня не интересовали; секс — да. Он делает меня счастливым, я не знаю, как еще это описать. Вот какими мы должны были быть. Трахающиеся. Истекающие кровью. Кричащие. Раскаленные докрасна.

Спустя какое-то время я приподнимаюсь и встаю с кровати. Стоя, я нахожу свои брюки и натягиваю их. Я приглаживаю рукой волосы, которые всё еще мокрые от душа и пота. Я чувствую на себе ее взгляд, когда подбираю рубашку с пола.

— Что ты делаешь? — спрашивает она.

Я игнорирую ее и прикладываю мобильный к уху. Два гудка, затем на другом конце берут трубку.

— Иди в ее комнату, — говорю я и бесцеремонно вешаю трубку. Я бросаю телефон на столик и сажусь в кожаное кресло с высокой спинкой напротив нее. Я морщусь, когда ткань брюк трется о мой чувствительный член. Понятия не имею, когда буду готов трахнуть ее снова, но я определенно с нетерпением этого жду.

— Отвяжи меня, Дориан, — говорит она, ее голос ровный, но янтарные глаза сверкают от гнева.

Тихий стук разносится по комнате, и она вздрагивает. Главная медсестра открывает дверь и замирает на пороге. Более молодая медсестра-блондинка останавливается позади нее.

— Займись ею. — Я откидываюсь на спинку стула, хладнокровный и спокойный, как будто я только что не затрахал Адриенну до полусмерти.

— Господи, спаси ее, — говорит главная медсестра по-украински. Я плохо знаю язык, но эту фразу уловить могу.

— Бог не может спасти ее от меня, — говорю я, и медсестра смотрит на меня так, словно я монстр. Так оно и есть.

— Что вы с ней сделали? — обвиняюще произносит она, подходя к Адриенне.

Маленькая блондинка идет рядом с ней, не сводя глаз с Адриенны. Она ни разу не смотрит на меня. Адриенна закрывает глаза и прижимается лицом к своей руке. Она знает, что они видят. Они думают, что с ней жестоко обращались и подвергали насилию. То, что они думают, не так уж далеко от истины. Адриенне стыдно. Мне — нет. В этом разница между нами.

Главная медсестра освобождает Адриенну, бросая мой галстук на подушку. Адриенна вжимается в матрас так, словно хочет исчезнуть, но поворачивает лицо так, чтобы одним глазом смотреть на меня поверх своей руки. Медсестры суетятся вокруг нее, осматривая и отмывая. Адриенна моргает, когда они дотрагиваются до нее, но не двигается и не издает ни звука. Я прикуриваю сигарету, наслаждаясь своим послевкусием. Я пробегаю взглядом вверх и вниз по ее распростертому телу, всё еще благоговея перед ней. Я до сих пор не могу поверить, что она моя. Это как сон.

— Ей нужен отдых. Она слаба. У нее жидкая кровь, вот почему она так сильно кровоточит, — заявляет главная медсестра, когда вся кровь вытерта, ее лицо сурово.

— Ей нужны швы? — спрашиваю я.

— Нет. Но ей нужно время, чтобы зажить. — Ее глаза обвиняют меня через всю комнату, словно она думает, что я снова трахну истерзанную задницу Адриенны сегодня же вечером, словно у меня нет самоконтроля. Опять же, она не так уж далека от истины, но я не хочу нанести Адриенне непоправимый ущерб. Я хочу причинить ей боль, но не хочу разрушить ее окончательно. Она слишком идеальна, чтобы ее разрушать.

— Вон, — говорю я.

— Ей нужно обезболивающее, — говорит медсестра, поднимая ампулу с морфином и втыкая в нее иглу.

Глаз Адриенны расширяется, и я киваю, четко и ясно уловив посыл.

— Нет. Больше никакого морфина. — Я качаю головой, делая долгую затяжку сигаретой.

— У леди очень сильная боль, — говорит старшая медсестра, хмуря брови.

— Больше никакого морфина, — повторяю я.

— Вы наняли меня заботиться о ней. Позвольте мне делать мою работу. — Теперь она злится, и я встаю. Я свирепо смотрю на нее, и, к ее чести, она не сразу отступает.

— Теперь ты хочешь выполнять свою гребаную работу? — лениво произношу я, выдыхая облако дыма. Ее лицо краснеет. — Если я увижу еще одну ампулу морфина в этой комнате... — Я замолкаю, позволяя моей тишине сказать остальное. Она сужает свои водянистые серые глаза, но не отвечает. — Оставьте нас, — говорю я, не в силах удержаться, чтобы не дотронуться до Адриенны. Я зажимаю сигарету губами и сокращаю расстояние между нами. Медсестра-блондинка делает шаг назад от кровати, но суровая баба рядом с ней не отступает. Она натягивает простыню на Адриенну, как будто это защитит ее от меня. Я провожу рукой по плечу Адриенны к ее спине, и она издает легкий вздох, как будто ей нравится, что я дотрагиваюсь до нее.

— Ей нужен отдых, — повторяет главная медсестра. Я поднимаю на нее глаза и одариваю холодным взглядом. К счастью для нее, она понимает намек. Поджав губы, она суетливо выходит из комнаты. Маленькая мышка-блондинка молча следует за ней.

— Ты, — говорю я, когда она собирается закрыть дверь. — Завтрак завтра в 7:00 утра. И ни минутой позже. — Она воровато кивает и наконец-то спасается бегством.

Она закрывает за собой дверь, не слишком мягко. Я делаю еще одну долгую затяжку сигаретой, снова опуская взгляд на Адриенну. Я провожу костяшками пальцев по гребню ее лопатки. Она молча смотрит на меня снизу вверх, пока я снова обвожу круглый ожог в центре ее спины. Я вынимаю сигарету изо рта, перекатывая ее в пальцах. Затем протягиваю ей. Предложение мира.

Она поднимает руку и берет ее. С болезненной гримасой сдвигает бедра, медленно переворачиваясь на бок и делая долгую затяжку. Я расстегиваю брюки и позволяю им упасть на пол.

— Я бросаю, — бормочет она, и струйка дыма вырывается из ее носа.

— Я тоже, — говорю я, скользя в кровать рядом с ней. Делаю мысленную пометку распорядиться о смене белья завтра, но пока меня вполне устраивает лежать в нашей грязи. Я хочу пахнуть ею, когда проснусь утром. Хочу видеть ее кровь на своей коже.

Она протягивает мне сигарету, я делаю последнюю затяжку, а затем бросаю окурок в холодный чай, который всё еще стоит на подносе возле кровати. Она перекатывается на живот, отворачивая от меня лицо.

— Больше никакого морфина, — говорит она, ее голос уже отяжелел от усталости.

— Насколько всё плохо? — спрашиваю я, наклоняясь, чтобы прижаться кончиком носа к ее спине. — Боль?

— Она приятная, — бормочет она. — Она тихая.