Страница 25 из 99
Я прижимаю кулак к своему урчащему животу. Я хочу, чтобы он ушел. Его запах, смешанный с запахом еды, — это уже слишком. Без предупреждения он хватает меня под мышки и подтягивает к себе. Я вскрикиваю, когда бинты на моих ногах скребут по простыням. Я деревенею в его хватке, моя голова откидывается назад, а глаза закрываются, когда боль пульсирует во мне. Он затаскивает меня к себе на колени, пользуясь моим всё еще измененным состоянием. Простыня сползает с моих ног, и прохладный воздух ударяет по моей скользкой коже. На моих бедрах выступают мурашки и вызывают еще одну волну боли. Я стону и непроизвольно дергаю бедрами, прижимаясь потным лицом к его чистой рубашке. Я глубоко вдыхаю, его запах смешивается с резкой агонией боли. Все мое тело сжимается.
Секс.
Грубый и первобытный.
Ошеломляющий, дурманящий секс.
Вот что мне это напоминает. Это пиздец, но я не могу перестать об этом думать.
Он потирает мою челюсть большим пальцем, пока боль стихает до терпимого уровня. Затем он берет меня за подбородок и заставляет посмотреть на него.
— Ты помнишь, что с тобой случилось? — спрашивает он. Я не могу не смотреть на его рот, когда он говорит. Его нижняя губа толще верхней и не такая жестокая. Она выглядит почти мягкой. Почти. Я качаю головой «нет», надеясь, что наконец-то получу хоть какие-то ответы.
— Что последнее ты помнишь? — Я смотрю на него, не желая говорить, что именно я помню последним. Музей, конечно. Гала-вечер Джессики. Я помню холодный, твердый пол. Его грубые руки. Его губы на моих. То, как он причинил мне боль, в более чем одном смысле, но также заставил меня чувствовать себя хорошо. Достаточно хорошо, чтобы заставить меня стонать и бесстыдно умолять. — Ты помнишь кафе? — спрашивает он, и я хмурюсь в замешательстве. Он тихо цокает языком и качает головой, словно я ребенок, которого он должен отругать. — В кафе была бомба,
ma petite.
Они сказали, что ты погибла.
— О, — говорю я, потому что не могу придумать, что еще сказать. Кажется, он говорит правду, несмотря на то, что он прирожденный лжец.
— Ты помнишь, как я пришел к тебе в больницу в Стамбуле? — спрашивает он с бесстрастным лицом. — Ты была полумертва. Вся в крови. Такая маленькая в той белой металлической кровати. Я не мог оставить тебя там, Адриенна. Поэтому я привез тебя обратно.
— Почему? — спрашиваю я едва слышным голосом. — Какое тебе дело, буду ли я жить или умру? — Он на секунду прищуривает глаза, и если бы я не была так близко, я могла бы пропустить легкую заминку в его дыхании.
— Вот в чем вопрос, — говорит он, а затем проводит языком по нижней губе. Мой взгляд цепляется за это легкое движение. Без лишних слов он наклоняется и берет с подноса миску и ложку. Его руки обвивают меня, а я слишком слаба, чтобы оторвать голову от его груди. Он окунает ложку в бульон и подносит ее к моим губам, словно я ребенок, который не может есть сам. — Ешь, Адриенна, — говорит он, его голос вибрирует в груди и отдается в моей щеке. Я дергаюсь, проливая горячую жидкость на переднюю часть его ослепительно белой рубашки. Он фыркает невеселым смехом, затем подносит к моим губам еще одну полную ложку. Запах бульона опьяняет, и я непроизвольно открываю рот. Я стону от удовольствия, когда ароматный бульон обволакивает мой язык.
Я слаба. Уже во второй раз с начала этой войны я позволяю ему победить.
Но это не будет нашей последней битвой.
Остаток бульона он скармливает мне в молчании. С каждой ложкой я чувствую себя всё лучше и лучше. В животе тепло и тихо, впервые за несколько дней. Даже ногам становится лучше, если такое возможно. Когда миска пустеет, он возвращает ее на поднос, а затем кормит меня приготовленной на пару морковью. На этот раз он делает это пальцами. Я не пытаюсь сопротивляться. Я начисто слизываю еду с его пальцев каждый раз, когда он подносит кусочек к моим губам. Его пальцы длинные и изящные, и есть что-то странно эротичное в том, чтобы видеть их испачканными в еде. Сказать по правде, в этом мужчине эротично всё. Секс просто сочится из его пор, он ничего не может с этим поделать.
— Может быть, завтра они принесут десерт, — говорит он, вытирая руки тканевой салфеткой.
— Шоколадный торт, — ляпаю я не подумав. Он поднимает бровь, но ничего не отвечает.
Он осторожно снимает меня со своих колен, но я всё равно морщусь от боли в ногах. Впрочем, я действительно чувствую себя лучше. Отсутствие голода притупило боль. Я откидываюсь обратно на мягкие пуховые подушки, пока он ставит посуду обратно на поднос. Он ставит пустую посуду точно так же, как нашел ее, аккуратно расставляя всё на подносе. Я наблюдаю за ним, и во мне поднимается желание перевернуть этот поднос. Если бы моя рука была достаточно сильной, я бы, возможно, так и сделала.
Я хочу увидеть, как его упорядоченная жизнь рушится. Я хочу увидеть, как рухнет его контроль. Я хочу увидеть настоящего Дориана, того Дориана, которого я впервые встретила у стены рядом с домом моего отца. Того Дориана, который схватил меня и прижался лицом к моей шее так, словно не мог насытиться. Того Дориана, который побежал за мной по высокой траве. Я знаю, что настоящий Дориан сидит там, под этой доводящей до бешенства невозмутимой и спокойной поверхностью, и рвется наружу.
Он поворачивается ко мне, и на этот раз я не утруждаю себя тем, чтобы прикрывать то, что осталось от моих ног. Я хочу увидеть его реакцию на тот ужас, в который превратилось мое тело. Я хочу увидеть жалость, отвращение или грусть. Что угодно. Но он не дает мне ничего. Его голубые глаза остаются холодными. Его осанка по-прежнему расслабленная, но контролируемая. На его дорогой белой рубашке коричневое пятно от бульона, и это зрелище доставляет мне удовольствие.
— Разве я не отвратительна? — спрашиваю я. — Разве я не вызываю у тебя отвращение?
— Ты воняешь, — говорит он, как будто это отвечает на мой вопрос.
— Когда ты впервые увидел меня в больнице, что ты подумал? Ты подумал, что я похожа на трехногую собаку, которую ты не можешь заставить себя усыпить? Ты почувствовал ко мне жалость? Ты вообще что-нибудь почувствовал?
Еда дала мне достаточно сил для этого потока слов, вырвавшихся из моего рта. Я приподнимаюсь на локтях и смотрю на него, желая получить ответы.
— Честно? — спрашивает он, его голос становится тихим. От его тона по спине пробегает дрожь. Это напоминает мне сон, который приснился мне, когда я была в тумане боли. Сон, где он трахал меня так, как я жажду, чтобы меня трахали. Сон, где его дыхание было грубым в моем ухе, когда он вталкивался в меня так, словно не мог остановиться.