Особняки (ЛП)

Глава 10

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Дориан

Локвуд был построен в 1920-х годах моим прадедом, в самом разгаре экономического бума. Это массивный особняк в тюдоровском стиле с двумя крыльями и тридцатью комнатами. Вокруг него на много миль раскинулись тщательно ухоженные сады, но сам дом темный, холодный, мрачный и даже близко не претендует на звание моего любимого места в мире. На самом деле, я понятия не имею, где находится мое любимое место в мире, но если бы мне пришлось выбирать, это точно был бы не Локвуд. После смерти моего отца он стал дорогим альбатросом на моей шее. Это раскидистое, уродливое чудовище.

К счастью для меня, это еще и идеальное укрытие.

Моя жена Селена предпочитает оставаться в городе или в нашем пляжном домике в Саутгемптоне по выходным, так что она редко сюда наведывается. На самом деле, она скорее улетит на виноградник своих родителей в Калифорнию, чем совершит почти двухчасовую поездку вверх по Гудзону. Там нечем заняться, говорит она. Не с кем поговорить. И я ее не виню. На самом деле, я сам всячески поощрял ее неприязнь к этому поместью. Я хочу, чтобы она знала: здесь для нее ничего нет. Локвуд находится в глуши, он безлюден и далек от любых подозрений. Но как бы я ни ненавидел его по разным причинам, я не могу держаться от него подальше.

Это лучшая игровая площадка для моих извращенных желаний.

А там, где дело касается Адриенны, все мои желания — извращенные.

Локвуд весь мой, так же как и она. Каждый камень, каждый кирпич, каждый квадратный дюйм принадлежит мне. Меня успокаивает напоминание об этом, как будто я наконец-то могу расслабиться, подъезжая к надвигающейся громаде дома. Массивный каменный фонтан на подъездной дорожке булькает и бьет струями, когда я выхожу из машины. Надо мной на ясном ночном небе уже видны звезды. Я поднимаюсь по ступеням к парадному входу, с облегчением вздыхая, когда переступаю порог. Я и не понимал, насколько был напряжен. Сколько я себя помню, моя кожа была натянута на костях, а мышцы были сжаты в тугой комок. Мне нужна разрядка. Отчаянно.

Жестоко.

Прошло три недели с тех пор, как Адриенна находится в Локвуде, и никто не знает, что она здесь. Ни моя жена. Ни Джессика Стоктон-Хамина. Никто, кроме Брайана и персонала, который я нанял, чтобы заботиться о ней. В первые пару дней я привез врача с Западного побережья, но с тех пор ее состояние стабильно. Судя по тому, что говорят мне медсестры, она идет на поправку. Я не видел ее с тех первых, наполненных болью дней, и предвкушение сжигает меня изнутри.

Я распахиваю дверь и тут же слышу ее крики, эхом разносящиеся по дому. Я улыбаюсь, услышав резкий звон бьющегося стекла. Кажется, крылья моей маленькой сломанной птички прекрасно заживают. Я иду через фойе и поднимаюсь по массивной лестнице к ее комнате. В доме, как всегда, полно теней. Панели из красного дерева, покрывающие стены, впитывают свет хрустальных люстр, как губка. Я иду по коридорам, мимо написанных маслом портретов давно умерших родственников, к комнате, которую я ей отвел. Это большая гостевая спальня в левом крыле дома, примыкающая к старому кабинету моего отца и библиотеке.

Чем ближе я подхожу, тем громче становятся крики. Дверь открыта, и я останавливаюсь на пороге, осматривая представшую передо мной сцену. Три украинские медсестры, которых я нанял, стоят вокруг кровати, выдавая шквал фраз на своем родном языке, пока пытаются усмирить Адриенну. Я вижу, как она вырывается, ее плоть такая же бледная, как и белые простыни, на которых она мечется. Ее черные волосы волочатся по подушке, пока она мотает головой из стороны в сторону. В конце концов ее крики переходят в низкое, животное хрюканье, когда она выбивается из сил.

Мой взгляд притягивает серебряный поднос на полу. Ее ужин разбросан по бесценному персидскому ковру, а пролитая еда уже въелась в сотканную вручную шерсть.

— Что здесь происходит? — спокойно спрашиваю я, и медсестры поворачиваются ко мне. Две женщины помоложе бледнеют, а старшая, главная, сужает глаза и раздувает ноздри от разочарования, словно упрямая лошадь.

— Она не будет есть, — выплевывает она, ее седеющие волосы выбиваются из тугого пучка на макушке. — Сэр, — добавляет она как бы невзначай.

— Вот как? — спрашиваю я, склонив голову, чтобы поймать взгляд Адриенны в просвете между телами медсестер. Она смотрит на меня в ответ, ее глаза дикие, а грудь тяжело вздымается.

Главная медсестра рявкает пару слов по-украински, и медсестры отходят от кровати. Теперь я наконец-то могу хорошенько рассмотреть Адриенну. На ней тонкая, пропитанная потом сорочка. Это сорочка Селены, ручной работы из Италии. На Адриенне она смотрится чертовски лучше, даже если сама она выглядит как дерьмо. Я сразу замечаю, что она пугающе худая. Ее ребра выпирают. Скулы заострились. Волосы тусклые и сальные. В комнате пахнет кровью и немытым телом. Несмотря на силу ее вспышки, она слаба, я могу это сказать.

Гнев вспыхивает во мне докрасна.

— Для чего я вас нанял? — спрашиваю я. Мой голос даже не повышается, но они чувствуют опасность. Старшая медсестра делает шаг вперед, как бы заслоняя собой молодых.

— Она не будет есть, — повторяет главная медсестра, пытаясь объясниться.

— Для чего я вас нанял? — спрашиваю я снова, вкладывая в голос нотку холодной жестокости.

— Чтобы... ухаживать за молодой леди, — отвечает медсестра, и ее лицо бледнеет.

— Она не выглядит ухоженной, — говорю я, делая шаг к старшей медсестре.

— С ней сложно, мистер Армстронг. — Ее голос срывается на шепот.

— Она выглядит как смерть, — говорю я, глядя на пожилую женщину сверху вниз, мой взгляд ни разу не дрогнул. К ее чести, она не отводит глаза. — Если ее здоровье продолжит ухудшаться, я лично привлеку вас к ответственности. Если она умрет в результате вашей халатности... что ж. — Я фыркаю презрительным смехом, хотя мне совсем не смешно. На мгновение, натужное дыхание Адриенны остается единственным звуком в комнате. — Я лично расчленю вас, оторву руки и ноги и брошу в Гудзон. Никто по вам скучать не будет.

Главная медсестра моргает, но она хорошо выдрессирована. Она никак не реагирует, кроме того, что мышцы на ее лице напрягаются. Вот за что я люблю иностранную прислугу. Они никогда не сомневаются в том, что я сделаю то, что говорю. Они никогда не ставят под сомнение свое место на тотемном столбе. Через мгновение она один раз кивает.

— Да, мистер Армстронг. — Она делает шаг назад и опускает глаза в пол. Покорность. Мне это нравится.